ирина ванка          

фантастические тетради

• шестая тетрадь

дом на спящем вулкане

Вселенная неисчерпаема! – заявил оптимист.

Смотря каким ковшом черпать, – хором ответили пессимисты.

Глава 1

– Эссима?

В сумерках навигаторской образовалось инородное тело и жирной каплей повисло над управляющей панелью. Корабль поменял программу и, свалившись с транзита, пошел на тормозной маневр. Эссима терпеть не мог инородных предметов на рабочем месте.

– Эссима? – повторил гость и замер напротив неподвижного навигатора. – Зона мутирует. Старых фарватеров нет. И все же я рад, что Эссима принял приглашение Копры.

– И с пятисотого раза, – продолжил Эссима, – пробил коприанский защитный кордон.

– Пятьсот пятьдесят пятого... – уточнил невидимый субъект, посредством внутренней связи.

Тело встрепенулось. Глянцевые бока подернулись беспорядочными волнами.

– Эссима не один?

– Только без претензий...

– Я должен знать о каждом проникшем в зону Аритабора.

– На этот счет условий не было.

– Я должен знать имя.

– Нап, – представился субъект, стараясь разрядить обстановку. – Нап-Ка... какой, собственно, смысл в имени? Кажется, "нап" в переводе с древнеаритаборского означает "ровная гладь"... в смысле покладистый характер, безобидное существо.

– Нап хотел сказать "кальтиат"? – Сообразил гость. Эссима на всякий случай отвернулся, прикрыв лицо перчаткой. – Я не требую контакта. Не настаиваю на информационном контроле, не ввожу ограничений. Я лишь должен иметь представление...

– Я не мадистолог, – защищался Нап. – Если это имеет значение.

Однако посетитель успел возбудиться и, пока Эссима тихонько трясся от смеха, продолжал осуществлять напор на незваного и невидимого пассажира.

– Нап-Кальтиат не считает разумным использовать природные возможности? Или есть иная причина? Может быть, последствия психической травмы, полученной в результате работы?

– Послушай, коприанин! А может быть, мадиста мне безразлична?

– Совсем? – удивился гость.

– Абсолютно.

– Ну уж... Если кальтиата перестала интересовать мадиста, – с досадой произнес он, – этому кораблю определенно не плыть в будущее. – Трагическая пауза простерилизовала атмосферу истерического взаимонеприятия. – Я, эксперт Копры, считаю своим долгом предупредить обоих, что мы работаем с мемологической лабораторией и вы должны в полной мере дать себе отчет о возможных последствиях. Станция расположена в критической близости к Аритабору. Навигация в системе запрещена. Информационная инверсия недопустима. Биотрансляция локализована средствами лаборатории. Задача, которая стоит перед нами, требует особой осторожности.

Транспортная платформа подцепила корабль, закрыла оболочкой внешнюю панораму. Бортовой компьютер расслабился, почуяв редкую возможность отдохнуть после монотонных будней. Сквозь противотуманную просветку Эссима наблюдал узлы и причалы технопарка. Это зрелище дало ему возможность стерпеть нотацию эксперта и дождаться, пока на месте его безликого образа возникнет лифтовое кольцо. Эссима поднялся. От системы Аритабора его отделял один шаг лифта, который инфоинженеры презрительно называли биотранслятором. И если теперь, задержавшись в отсеке, открыть обзорную панель – маленькая точка аритаборского светила будет видна глазу в зените гравитационного диска.

– В этот раз все должно получиться, – сказал он. На панораме внутренней связи возникли четыре черных кальтиатских пальца и зафиксировали "четвертичный" символ логической арифметики. Это означало, что недавний собеседник, по природе включения, относился к искусственным микрополярным существам. Четыре черные "змеи" вытянулись вдоль экрана и сплелись иероглифом: "Желаю удачи, Эссима". И Эссима, бросив на пульт перчатку, скрылся в лифтоприемнике.

Невидимая, неуловимая Копра присутствовала в зоне повсеместно. Ее базы дрейфовали по внешней границе, снимая с транзитов зевак и заблудших странников. Ее поле накрывало пространство, примыкающее к системе Аритабора, а антенные установки засекали попытки информационных проникновений. Отныне порядок в зональном масштабе определялся авторитарным способом, по личному усмотрению инфоинженеров-коприан. Все попытки внешнего мира оспорить произвол выглядели как старания младенца сдвинуть на обочину кузов самосвала.

Мозговой центр коприанской флотилии располагался вплотную к Аритабору, в недрах спутника ближайшей планеты. Спутника, превращенного в яичную скорлупу и нашпигованного мемо-техникой. Обзорные галереи "пломбы" половину суток были освещены звездой и половину суток выдерживались во мраке на фоне рыжего зарева. В это время на темной стороне неба возникала пульсирующая точка Аритабора. Панорама выхватывала ее и увеличивала, транслируя по панелям внешних галерей. И, пока станция находилась в зоне видимости, розовая планета заливалась протуберанцами, являя глазу наблюдателя свою агонизирующую красу.

– Странное чувство? – заметил эксперт. Его каплеобразная масса повисла возле виска и окрасилась мерцающим розовым тоном, ставшим причиной помешательства инфоинженерных служб Ареала.

– Нет, – ответил Эссима, но не смог оторвать глаз от яркого света.

– Воспоминания или отсутствие воспоминаний беспокоит Эссиму?

– Разве я выгляжу беспокойным?

Эксперт засуетился.

– Я с трудом разыскиваю вас, приглашаю сюда и каждый раз наблюдаю одно и то же: попытку реставрировать забытые образы, стоя здесь, на смотровой галерее. Каждый из вас знает, что воспоминания о прошлом могут убить посредника.

– Экса... – поправил Эссима и поглядел на эксперта черными глазами в розовых бликах. – Экс-посредника.

– Экса, – согласился, эксперт, но почему-то задергался. – Не верю в эксов. Не могу понять ваших экс-информационных категорий. – Но неподвижный взгляд собеседника заставил его сконцентрироваться. Тень перестала рябить. Тело достигло равновесия в глянцевой округлости формы. – Планета преодолела критическую частоту. – Сообщил эксперт. – Невозможно надеяться обратить процесс. Ее уход в провал – дело времени, но посредники, оставшиеся вне зоны, не допускают контакта. Эксы, адаптанты, мутационные формы – это все, на что может рассчитывать Копра. Так что не надо, не стоит заниматься созерцательной регенерацией подсознания. Эссима и его братья по разуму нужны здесь в здоровой психической форме.

– Чтобы Копра имела возможность использовать ее, – предположил Эссима.

– Совершенно верно. Если Копре удастся восстановить вашу расовую ментальную коммуникацию, мы получим доступ к Аритабору в спектре агравитации.

Торжественный тон сказанного заставил Эссиму улыбнуться.

– Неужто ситуация так безнадежна?

Невесомая субстанция собеседника снова задергалась тенью по светлому полу.

– В ближайшее время, – сказала субстанция, – прогнозируется провал в среде естественной инфобазы от первой ступени архивации. Эти тенденции заметны уже теперь. Эссима понимает, к чему может привести цепной процесс, вышедший из-под контроля?

О цепных процессах такого профиля Эссима имел представление весьма умозрительное. О том, что провал в среде естественной инфобазы может означать потерю первичной информации ЕИП, относимой к началу цивилизации, он догадывался. То, что этот процесс увязывается с циклическим провалом Аритабора, незыблемого от истоков, было ясно само по себе. Но что означает "ближайшее время" на языке инфоинженеров, Эссима понятия не имел. И чем больше старался понять, тем сильнее вибрировала тень собеседника на розовом полу галереи.

– Что я должен делать в эксперименте?

– Доверять нам, – ответил коприанин, – все сделает мемограф. Надо входить в работу прямо сейчас. Пока Эссима...

– Пока Эссима что?.. Не оценил степень риска?

Эксперт сконфузился.

– Копре известно, что, реставрируя аритаборский ментальный фон, вы обрекаете его носителей на повторную адаптацию. А эта процедура, к сведению Копры, не всегда заканчивается успешно.

– Цивилизация рискует больше.

– Что такое цивилизация? – удивился гость. – Разве она не летит в провал вслед за Аритабором? Разве с этим не нужно смириться как с неизбежным?..

– Агравитационные процессы в этой стадии не исключают контакта. – Доложил эксперт. – Надо входить в работу прямо сейчас. Если, конечно, Эссима не передумал.

Мемограф занимал сердцевину космического тела. Его полярно-нейронная масса в рабочем объеме поднималась к поверхности рабочих модулей. В свободном состоянии – пряталась в недрах жесткого корпуса и на просветке напоминала ядро с остывающей лавой. На дне глубоких шахт едва заметно светилась желтоватым субстратом ее студенистая поверхность. Пятна работающего мемографа Эссима наблюдал с внутренних смотровых площадок, преодолевая пешком коридоры с беспорядочной "технопарковой" гравитацией. Внутри системы лифты были отключены или атрофированы совсем. Предать себя утробе этого монстра мог лишь истинный патриот цивилизации. Эссима не был патриотом. Он следовал за экспертом, не делая попыток осмыслить глобальную миссию происходящего. Мемограф обладал свойством гасить малейшие проблески интуитивного миропознания, и Эссима перемещался по станции, не пробуя осмыслить даже глубины своего легкомыслия. С техникой такого уровня он имел дело впервые и до поры до времени предпочитал держать себя в слепоте.

– Здесь, – остановился эксперт, – можно занять место. – И исчез. В полном одиночестве Эссима наблюдал, как с нижней площади модуля поднимается полусфера бирюзового свечения, расползается, заполняя пространство колодца, диаметр которого не уступал разлету защитного поля болфа. Масса подбиралась к его ногам, прижатым к опоре лишь гравитационной подошвой ботинка.

– Цивилизация... – подумал он, но поймал себя на неприличной мысли, недопустимой в мемо-пространстве, где любой продукт ментальной инверсии мог быть прочитан и интерпретирован без контроля с его стороны.

Эссима занял место в ячейке без внутреннего оборудования. Что выглядело нелепо. Телепатические приемы управления вблизи мемо-массы казались бесполезной тратой сил. Эссима и сам не любил лишний раз шевелиться за пультом, но впервые обрадовался, что поленился снять манжет. Обрадовался, но вскоре понял, что воспользоваться его услугой вряд ли придется. Стены ячейки провалились в пустоту, и тело свернулось в невесомости. Он понял, что не может пошевелиться, ему не подчинялись ни пальцы, ни веки. Собственно, теперь в этом не было необходимости, поскольку воля оказалась в том же парализованном состоянии. Но способность мыслить и чувствовать напомнила ему, что "доверие Копре", может быть, и есть та самая непосильная задача, с которой он справиться не в состоянии.

– ...Сейчас я понимаю, насколько неудачной была затея, – услышал он, и воображение непроизвольно нарисовало образ гуманоида. Вокруг них сомкнулась прозрачная сфера, мемограф нащупал контакт, и Эссима окончательно лишился ориентиров. – После опытов в аномалистике, – рассказывал гуманоид, – я стал терять самоконтроль, но решил не упускать возможность... Такого случая для контакта могло не повториться. Можно рассуждать о причинах безрассудства. Профессиональная мутация? Доминанта естественного отбора? Нет смысла строить догадки, если о своем происхождении я знаю от Копры и не имею оснований оспаривать этот факт. Естественно, я не помню Аритабора, но, по крайней мере, знаю, кто я ...

– Хоть бы раз... – возник в контуре сферы другой субъект, – эти знания облегчили твои мытарства? – воображение Эссимы нарисовало еще одного гуманоида, внешне похожего на аритаборца. Образы братьев по разуму постепенно обретали ясность очертаний. – Хотя бы раз это привнесло смысла в твои действия? Узнав свою родословную, ты сможешь изменить состояние, к которому давно адаптировался?

Пауза отдалила друг от друга эфемерных существ и снова толкнула навстречу.

– Чтобы освободить себя от аритаборского наследства, – продолжил второй оратор, – я пошел на риск. Могу сказать, что сделал это сознательно, и повторю, если придется. К тому же я уверен, если бы не страх перед долгим состоянием дискомфорта, моему примеру последовали бы многие.

– Да, – подтвердил третий участник дискуссии, – адаптация чудовищна, – подтвердил и поплыл в никуда, не оставив даже бледной тени на внутренней оболочке виртуального сфероида. Видимо, то, что он назвал адаптацией, и впрямь, далось ему нелегко. Тем временем второй собеседник уже обрел лицо и характерные интонации.

– Конечно, – сказал он, – я тоже не помню Аритабора. Но свобода стоит того... Я убежден, что Копра зря тратит время на эксов: таким, как ты, состояние "ментального фона" противопоказано, для таких, как я, – неприемлемо. Не думаю, что есть другие варианты.

– Если не терять способность к объективному восприятию, – отозвался еще один, затаившийся в пустоте образ нового персонажа и занял место в общем кругу, – есть расстройства, не совместимые с самоконтролем. Все зависит от личностных координаций. Если мы с Аритабором в состоянии "блуждающих перпендикуляров", надо решить, кто на чьей стороне. Это должны решить посредники, а не мы, адаптанты. – Персонаж замолчал, но никакой поддержки от окружающих не дождался.

– О какой способности восприятия ты говоришь? – уточнил агрессивно настроенный второй собеседник.

– О деструкции образного мышления. Древние машины искусственного интеллекта болели похожим образом. Если помнишь, в те времена информатика боролась с проблемой неадекватности мыслительных образов... Избавиться от нее можно было единственным способом – сменить среду.

– Ты готов сменить ее снова?

– Я хочу знать о состоянии Аритабора. Возможно, посредникам этот контакт также необходим.

– Так на чьей ты стороне?

Собеседник не решился ответить. Персонажи поблекли, утратили четкость, и яркие пятна стали расплываться, смешиваясь в однородную кучу. Еще немного – и сцена готова была сменить декорацию.

– Я оставил Аритабор недавно, – вошел в разговор Эссима, и беспорядочный набор собеседников слился в образе единого субъекта. – Моя мутация не выходит за пределы нормы. По сравнению с вами, я эмбрион. – Завсегдатай коприанского "некрополя" с интересом приблизился к юному пополнению. – Это случилось со мной от мадистогенной травмы. Кальта нуждалась в услугах контактера. Наверно, я тоже недооценил степень риска. Теперь нельзя понять... Потому что утраченную память восстановить не удается.

– Мутация произошла непроизвольно? – спросил плавающий напротив экс.

– Вероятно.

– Не пытайся. Потом не будешь знать, куда деться от такой памяти.

– Аритабора я тоже не помню и то, что являюсь экс-посредником, узнал от Копры.

– И ты согласен играть в коприанские игры?

– Мне интересно, – ответил Эссима, – что именно Копра хочет получить от контакта с Аритабором?

– Я тебе скажу. – Экс удалился, а затем приблизился так резко, что Эссима невольно отпрянул. – Скажу... Посредники исчезают из ареала. Цивилизация потеряла связь с реальной координатой. Если Копре удастся регенерировать контакт в таких условиях, возможно, будет шанс сохранить первичный архив.

– Даже если он будет агравитационной производной?

– Это уже не наши проблемы, коллега. Коприане специалисты по информационным встряскам. Скорее всего, затея безнадежна. Но в лихие времена лучше не пренебрегать общением с инфослужбой. Мы вправе знать, на что рассчитывать и чего опасаться.

– Мы, – уточнил Эссима, – это что за величина?

– Мы, – разъяснил экс, – последние обитатели Ареала.

– Не люблю ответственных миссий.

– Боишься?

– Не хочу рисковать снова. Прежде чем спасать шкуру, я бы подумал о ее перспективах...

– О каких перспективах идет речь?

– Аритаборских, коллега...

– О твоих перспективах в Аритаборе?

– О перспективах твоей цивилизации вернуться в исходную точку.

– Ты можешь предложить другое направление?

– Стоит ли заходить на новый круг? Неужели цивилизация не знает, что эта проблема когда-нибудь повторится?

– Ты боишься посредников...

– В той же степени, что и весь остальной Ареал.

– Ареалу нечего терять, а ты думаешь о перспективах... Вот я и спрашиваю, о каких перспективах речь?

– О перспективах цивилизации, которая потеряла все, потому что приняла Аритабор за исходную точку мироздания.

– Предложи другую исходную.

– Почему я? – занервничал Эссима.

– Потому что боишься, значит, есть что терять.

Эссима сделал попытку высвободиться из модуля и, едва нащупав опору, решительно направился к внешней галерее. Эксперт возник у него за спиной.

– Конечно, нелепо требовать от Эссимы полного доверия. Это нелепо. Эссима должен все обдумать.

Эксперт тайком заподозрил, что "думать" в мемо-локальном пространстве станции – это именно то, чего испугался его новый сотрудник больше, чем информационного апокалипсиса. Чем ближе они продвигались к внешней галерее, тем больше в сознании эксперта укоренялись подозрения.

Обзорная панорама все еще пульсировала розовым светом. Станция погружалась в темноту, серповидная полоса заката над поверхностью планетарного тела растворяла в темноте последние лучи. Выйдя на внешнюю галерею, Эссима огляделся. Он все еще продолжал разлагаться в пространстве мемографа и, обретя твердь под ногами, не утратил ощущения собственной беспомощности во чреве аппарата. Лишь только граница чрева расширилась до масштабов станции и грозила в скором будущем уместить в себе остальную Вселенную.

– Я жду лифт, – предупредил он.

– Конечно, доверие не бывает абсолютным и безусловным, – рассуждал эксперт, не желая замечать раздражение собеседника.

– В противном случае мне придется воспользоваться собственным...

– Мы все находимся перед выбором. Может быть, и то и другое будет не в нашу пользу. Риск и в этом случае существует.

Эссима обнажил навигационный манжет. От этого жеста эксперта шарахнуло в сторону. Через секунду он укрылся за широкой спиной гуманоида, вышедшего за ними вслед из дебрей мемо-формы. Его внешний вид был точно "срисован" с только что виденных Эссимой виртуальных картин. Фигура и разболтанная походка не оставляли сомнений в том, что этот тип сутками не вылезает из модуля. Особенно сонный взгляд с зеленоватой поволокой, словно воплощение классической иллюстрации аритаборца.

– Зенон должен говорить с Эссимой, – представил эксперт виртуального незнакомца. – Зенон хочет говорить лично...

– Мы уже говорили, – напомнил Эссима.

– Не договорили, – возразил Зенон и взял его за манжетное запястье. – Успеешь. Кто из эксов ни старался отсюда удрать, у всех получалось. Я остался один, и ты выслушаешь меня, прежде чем пустишься в бега. Проблема манустрального контакта интересует меня больше, чем архивные деформации. Почему-то мне кажется, что тебе это также не безразлично.

Сердитые эксы поглядели друг другу в глаза.

– Выпустишь меня по-хорошему или драться будем? – спросил Эссима и, обернувшись, едва не задел эксперта, который распух и трясся, на этот раз укрываясь за его спиной от зеленого взгляда посредника.

– Эссима был не готов к такому повороту событий... – догадался Зенон.

– Эссима не готов взять на себя ответственность... – предположил эксперт.

– За что? За уничтоженные вами архивы? Или за то, что до сих пор у вас не прошло ни одного манустрального контакта? Вы будете недовольны, коприане, если узнаете, как мне наплевать на вас обоих, – ответил Эссима и готов был покинуть гостеприимных хозяев, но остановился, чтобы иметь удовольствие наблюдать их реакцию. Ответа не последовало. – А на то, что вы называете "цивилизацией", – добавил он, – мне особенно наплевать.

УЧЕБНИК

ТЕОРИЯ АНТИГРАВИТАНТОВ

Мемо-субстанция

Термин "мем" восхитителен тем, что вездесущ. Он имеет свойство, которое грамотный лингвист скорее отнесет к мистике, чем к норме, пусть даже редкой. Этот термин, не утруждая себя сложной адаптацией, просочился в огромное количество языков: специальных, профессиональных, фактурных, не имеющих никакого отношения к бонтуанским языковым группам. В Языке Ареала "мем" обозначает функцию оперативного архива. Это даже не термин, а ключ понятия, несущий смысл "подобия", "похожести" реального феномена и его информационного отражения. Само слово графически образуется путем зеркального отражения одной и той же буквы "мем"... а там уж "мема", "мемо" – не суть как важно.

Что значит "функция оперативного архива"? В понимании Ареала, "активный" архив, "оперативный", "дежурный" – фактически предархивное состояние информации. Сравнимое, может быть, с человеческой памятью, используемой в социуме в процессе жизни (не путать с генетическим наследством). Что я объясняю! "Memori" – родная латынь. Фактически тот же смысл и та же способность просачиваться в языки. От "мемориала" до "мемуаров" – одна и та же мемо-основа, древняя, как пророчество апокалипсиса, и неистребимая, как кухонный таракан. Понятие, прямо идентичное человеческой памяти, которую не жалко выбросить после смерти. Оперативная мемо-функция тоже ограничена сиюминутной необходимостью, выполняет задачу промежуточного звена между событиями и перспективой их длительной информационной архивации. Именно она сортирует и принимает решение, что приберечь, а что сбросить. Откровенно говоря, в Языке Ареала мема имеет скорее технический смысл, потому что была осмыслена на юном этапе развития искусственного интеллекта. Можно подумать, раньше ее в природе не существовало.

Но информатика Ареала – наука рациональная и ничего обидного для биосоциума подразумевать не может уже потому, что в упор его не признает. Ничто так не раздражает настоящего инфоинженера, как естественно-биологические формы бытия. Более того, эти формы одним фактом своего существования способны довести его до тихого помешательства, что мне, как представителю данной формы, чрезвычайно льстит.

Но дело не в профессиональных отклонениях психики, а в том, откуда растут "корешки"... Что представляет собой мемо-субстанция в практическом смысле этого слова? Откуда возникла необходимость ей взяться, а главное, какое отношение она имеет к теории АГ!?

Мема, как составляющая субстанции личности, особенно пристрастно стала изучаться в связи с практикой агравитации. Дело в том, что производная функция симулятора антигравитанта начинает формироваться именно под ее влиянием. Поскольку она отвечает за адекватно фиксирующее восприятие внешнего мира, то в новой пространственно-временной координате производной она является своеобразным матричным ключом, преобразующим автодинамический вибрационный хаос в иллюзию (симуляцию) окружающего мироздания. И что интересно: личностные особенности симулирующего агравитанавта на качество производной не влияют. Мемо-субстанция, включая процесс восприятия, также без особых проблем налаживает контакт с Естественной информатекой. (Обязанности промежуточного звена с нее никто не снимал и там). То есть она вполне способна, если что, подключить микрополярную субстанцию к общему полю.

Ничего сенсационного в этом открытии не заключалось. Исследовательская рутина. Ничего не случилось бы до сих пор, если б инфоинженеры не преподнесли цивилизации Ареала сюрприз особо крупных размеров. Нежданно выяснилось, что мемо-субстанция индивида (как естественного натурала, так и искусственного суррогата) обладает способностью отлично обходиться без самого индивида. Как всякая "нечисть" матричной природы, она прекрасно дублируется. И полученный дубликат, в рамках виртуального пространства, функционирует сам. Примитивно выражаясь, вы можете оставить дубликат своей мемы на компьютере и уйти по делам. В это время она будет выполнять функции даже не секретаря-референта, а скорее, первого зама. Да чего там... Она прекрасно справится с любой работой, которую делали вы, потому что ее опыт, мировоззренческие установки, навыки и манеры ничем от ваших не отличаются. Иногда это бывает удобно, но с этической точки зрения ничего хорошего. Из таких удобств складываются впоследствии дурные проблемы. Над практикой АГ!, и без того не безоблачной, нависла новая грозовая туча: перспектива полной потери самоконтроля памяти.

Инфоинженеры без всяких мем знают миллион способов извлечь информацию из любого рода объекта. Мема стала миллион первым. И далеко не самым надежным. Эту несчастную мему добыть проще, чем получить справку в адресном бюро. Ее можно незаметно "вынуть" из субъекта при непосредственном, даже телепатическом контакте. Можно заказать по почте. Чувствительный прибор самостоятельно высосет ее из предметов, к которым вы прикасались. Но, если ее обладатель любил приврать, мема будет обладать тем же пороком. Перед всеми прочими способами информационной диверсии мема имеет одно бесспорное преимущество: она глупа и сердита. Это значит, что при грамотном подходе с радостью испортит репутацию своего хозяина. Биокопии, "раздвоенные призраки", манустральные двойники и прочие продукты дубляжа, безусловно, тоже хороши. Но, в отличие от мемы, соблюдают правила общественного общежития, несут ответственность за себя, хоть и продублированы в сотом колене, но совести от этого не теряют. Мема дорогая от тоски душевной может нагородить огородов – не перелезешь. Объясняется это тем, что она в некотором роде все-таки является составной частью субстанции личности. Оставшись без прочих составляющих, обнаруживает признаки явного психического расстройства. Наверно, поэтому и глупа, а вот отчего сердита, не знаю. В теории АГ! это не объясняется. Наверно, по той же самой причине психического расстройства.

Вопрос о самоконтроле в этой области возник не сразу. Что, собственно, секретного может содержаться в меме индивида? Стоит ли ее слишком оберегать от посторонних? Информация сама по себе не стоит ничего. Цену имеет только скрытая информация и лишь до той поры, пока она скрыта. Если знать заранее, где выигрыш, игра теряет смысл. Манипуляции с мемой на антигравитантах дают возможность бесконтрольного доступа к такого рода информации. А информационный баланс (как и прочий) обязан соблюдаться. Невежество подчас оказывается полезнее, чем излишняя осведомленность. Если бы передо мной стояла задача изложить историю развития инфоинженерных наук, стоило бы начать с "балансовых синусоид" как со шкалы Дуйля. Суть такой синусоиды предельно элементарная. В нижней фазе – информационное ограничение (цензура, одним словом), в верхней – перебор (чернуха и порнуха в непомерных дозах, чемоданы компромата и словоблудие обывателей в адрес священных персон). Система удивительно универсальна. Невозможно поверить, что человечество до сих пор не добралось до ее очевидных закономерностей и не догадалось, что срок существования цивилизации зависит от амплитуды волны. Я не к тому, что северные корейцы унаследуют планету. Просто несложный график синусоиды может дать формулу, которая четко скажет, как скоро братья россияне слопают свои природные ресурсы и воссияют нимбом с голодухи.

К чему все это? Только лишь к тому, что с обнаружением коварного свойства мемо-субстанции цивилизация Ареала приблизилась к верхней точке амплитуды и, сообразно естественной природе вещей, должна готовить себя к этапу жесткого ущемления свободы слова. В роли цензоров в свое время выступили сообща все цивилизованные информационные службы Ареала. Опыты (легальные, разумеется) по агравитации с той поры проводятся под их присмотром. Кроме того, оборудование, способное к мемо-манипуляциям, с тех пор, как самогонные аппараты, изымается повсеместно в пользу компетентных органов. Сами же контролеры-инфоинженеры являют собой такую же омерзительную картину, как инспектор налоговой полиции на пороге коммерческого лотка.

Монополия на средства производства в данном случае имеет свой положительный смысл: инженерные службы всерьез увлеклись исследовательским процессом, отпочковали от себя отдельную область познания – мемологию и, сконцентрировав усилия, достигли таких результатов, о которых отдельные деятели не решались мечтать. Проблема в том, что апогей великих мемологических открытий выпадает на нижнюю фазу амплитуды и не торопится вновь вскарабкаться на гребень волны, но разумный Ареал это не удивляет. Разумный Ареал удивляется совершенно другим вещам.

Глава 2

Не с первого взгляда Эссима признал свой корабль. Лифтоприемник доставил его в лабиринты периферийных отсеков, где уважающий себя навигатор бывать не обязан. Эту территорию осваивал Нап-Кальтиат. Он же и выбросил туда площадку приемника. Эссима напугался до полусмерти, решив, что апокалипсис состоялся без него. Стены отсеков были покрыты экранами, способными спугнуть саму мадисту, и Эссима, не устояв от головокружения, стукнулся лбом о силовое поле.

Тишина зашевелилась, зазвенела искрами в плотной атмосфере. Он полз напролом, распихивая все, что преграждало путь к свету. Полз к сердцевине корабля, где его ожидало забытое чувство душевного покоя и где его взору открылась картина еще более странная.

На нижней площадке отсека лежало телесное образование, прижатое к плоскости гравитационным полем. Над ним плавал золотистый ихтиозавр, подергивая лопастями плавничков. Ихтиозавра, в свою очередь преследовал неприлично распухший глаз, произраставший из тела гибкими корнями желто-бурых кровеносных сосудов. Заметив Эссиму, ихтиозавр растаял, и облачко светлой пыльцы брызнуло на воспаленный глазной нерв. Гравитация упала, и Нап лениво поднялся.

– Так быстро? – спросил он.

Не говоря ни слова, Эссима занял рабочее место за пультом, натянул перчатку и стал проверять готовность полетных систем.

– Мы убираемся отсюда? – удивился Нап. – Уже? Имей в виду, второй раз на ту же приманку Копра не клюнет.

– Они меня раскусили.

– А на что ты надеялся, дорогуша?

– На то, что это произойдет не сразу.

– Перестань, как они могли? В худшем случае, они приняли тебя за посредника. Твои возможности работы с мемо-техникой от этого только расширятся.

– Бесполезная трата сил, – психанул Эссима, испугался неожиданного взрыва эмоций в зоне тотального контроля и перешел на шепот. – Я был в контакте с прибором достаточно, чтоб понять... Нап, посредники не могут оставлять мему. – Он поднял взгляд на Кальтиата, который массировал воспаленную глазницу, и снова погрузился в горестные размышления. – Значит, и я не могу.

– Надо было попробовать спровоцировать хотя бы стихийное возбуждение памяти. Любая деталь могла бы дать нам точку отсчета.

– Мне показалось знакомым имя экса. Зенон... не могу вспомнить, откуда я знаю это слово.

– Ну вот. А говорил – бесполезные усилия. Хочешь, попробуем разобраться?

– Только не сейчас. Я устал.

Розовые вспышки ритмично озаряли навигаторский отсек. Записи коприанских событий хаотично всплывали на панораме и проваливались. Эссима лежал в кресле, рассматривал цветные пятна под сводом потолка и гасил в себе самые недобрые предчувствия.

– Отрицательная фаза, – рассуждал он, – явно доминирует. Как думаешь?

– Безусловно, – соглашался Нап из транслятора внутренней связи.

– Как думаешь, если посредники не уйдут в провал...

– Уйдут, – успокаивал Нап, – куда им деваться.

– А если нет?

– В самом худшем случае тебя все равно примут за посредника, ставшего жертвой межрасового контакта.

– Посредник не может быть жертвой, – продолжал рассуждать Эссима, – ибо, став жертвой, он не может продолжать быть посредником. Эти фигуры примечательны своим нейтралитетом. Это то, что нынешние эксы не в состоянии понять. Кажется, "зенон" – это ученый титул, со времен основания первых университетов. Мелкий, вроде первого допуска в навигации. Но я могу ошибаться...

– Ты принял решение задержаться здесь?

Эссима насторожился. Внутри что-то дернулось, словно чека сорвалась с адской машины. Контрольные программы отработали и ждали запуска на старт. Панорама осветила отсек аритаборской "розовой бурей". Индикатор внешней связи едва тлел, но присутствие инородной субстанции на своем корабле он чувствовал спинным мозгом.

– Я полагаю, что пока еще нужен Копре.

– Но ведь Эссима – не экс... – услышал он эксперта, и серая тень сгустилась над панелью.

– Не экс.

– И не посредник.

– Не посредник, – согласился Эссима.

– Кто же Эссима?

– Альбианин.

Тень застыла, образовала над собой шарообразный сгусток энергии и медленно растворилась в розовых облаках.

– Можешь выходить на транзит, – сказал эксперт, прежде чем исчезнуть. Связь с Копрой уступила место "навигатору", болф выплыл с причала технопарка.

– Нап! – крикнул Эссима и вышел к лифту. – Найди мне площадку коприанского приемника. Того, что ты выбросил. Сию же секунду! Что ты себе позволяешь? Какое право ты имел выкидывать мои вещи?!

– Была бы вещь, – ворчал Кальтиат, – сам говорил, чтоб никакого мусора в навигаторской.

– Сейчас же отдай мне этот поганый транспортер или я отстегну твою помойку от корабля. И тебя вместе с ней, если еще раз...

Ему навстречу из дебрей катакомб выполз зеленый гад и задал стрекоча по обводному коридору, отделяющему темное царство Кальтиата от рабочих отсеков. Эссима изловчился наступить гаду на хвост. Голограмма лопнула под подошвой. Ей на смену из лифтовой кабины вылезло кольцо транслятора, сопровождаемое высокой фигурой Кальтиата, в полном комплекте нательной защиты. Словно ее обладатель вышел на турнир, а не вылез из помойной ямы.

– Надеюсь, ты не станешь драться с эксами на территории Аритабора? – поинтересовался Кальтиат.

Через секунду Эссима уже разгуливал по внешней галерее мемо-лаборатории и не слышал ничего, кроме собственного внутреннего голоса. С момента пересечения границы зоны этот голос, упрямо и настойчиво, разучивал одну и ту же фразу: "Все должно получиться. Именно сейчас или никогда. Именно у тебя или ни у кого".

– Смотри, – сказал Нап, подбирая отработавший транслятор, – потом скажешь, что я спровоцировал. А я всего лишь не успел предостеречь.

– Говорить буду только с Зеноном, – предупредил Эссима возникшего перед ним эксперта и повернулся к нему спиной. Эксперт не поленился выполнить обходной маневр, чтобы вновь предстать перед собеседником.

– Зачем Эссиме был нужен мемограф?

– Не скажу, – ответил он и рассмеялся, потому что почувствовал, как целые полчища "невидимых экспертов" выбиваются из сил, пытаясь просканировать его пустые мозги. – Я буду говорить только с Зеноном. Послушай, чудик, у тебя есть один способ добыть из меня информацию: достань своего экса из прибора и веди сюда.

Увидев Эссиму на смотровой галерее, Зенон позволил себе удивиться. Вопреки природному аритаборскому хладнокровию, он даже не попытался скрыть своего удивления.

– Альбианин?

– Что тебе известно об альбианах? – перешел в атаку Эссима. – Ты, манустральный контактер, что-нибудь можешь сказать об этом явлении?

К удивлению Эссимы, Зенон стал думать и скоро вспомнил.

– "Альбианским экспериментом" называлась попытка бонтуанцев привить цивилизацию в координате, центрально-симметричной Аритабору.

– В манустральной зоне, – добавил Эссима.

– Насколько мне известно, цивилизация ушла в провал на стадии ранней фактуры.

– Считай, что вышла...

Зенон недоверчиво оглядел собеседника.

– Предположим, вышла...

– Мы можем закрыть архивные бреши начальных уровней, и вам не придется рисковать с посредниками на антигравитантах.

– Он издевается над нами? – обратился Зенон к висящему рядом эксперту.

– Послушай, экс, – рассердился Эссима, – мой корабль уже стартовал к границе зоны. В твоем распоряжении не слишком много времени. Мне безразлично, что станет с твоим Ареалом, но я утешусь тем, что дал ему шанс.

Вернувшись на корабль, Эссима прогнал Кальтиата с пульта.

– Ничего не трогай. И вообще, сделай одолжение, уйди с глаз...

Нап засуетился.

– Так мы летим или не летим? Ты пригласил их сюда?

– Нет, но, думаю, Зенон скоро пожалует. Не полный же он идиот. – Перед носом Эссимы застыли два скрюченных пальца Кальтиата, что соответствовало второму типу "включения" обсуждаемой особы, а именно – естественно-микрополярному.

– Имей это в виду, – предупредил Нап.

– Паршиво, но небезнадежно.

– Корабль в дрейфе. Через минуту мы могли бы зайти на транзит.

– Мне надоело! – рассердился Эссима. – Позволь мне, наконец, делать ошибки. Эта жизнь в стерильном пространстве становится невыносимой! Она не стоит убитого времени! Я хочу, наконец, ощущать реальность, а не имитировать ее! И твои дурацкие советы меня больше не интересуют.

– Знаешь что, дорогуша... – Нап многозначительно уперся пальцем в плечо собеседника, – можешь возвращаться на Копру и кричать там на кого угодно. А в отношениях со мной я попросил бы соблюдать тишину.

– Уйди, – взмолился Эссима, – будь любезен. И забери своих гадов из рабочих отсеков. Этим самым ты внесешь грандиозный вклад в мой безнадежный проект.

– Проект... – передразнил Кальтиат и с презрением направился к лифтам. Под "подолом" его двигательного кокона мелькнул пунцовый рыбий хвостик. Из-под кресла навигаторского пульта торчал точно такой же, не решаясь пересечь территорию под пристальным взглядом командира корабля. – Не ты ли говорил, что реальность – одна из разновидностей иллюзорных миров?

– Наиболее устойчивая разновидность, – напомнил Эссима. – Именно это в ней и привлекает.

– Привлекает... Тебя привлекает все абсурдное и недоступное, а значит, реальность тебе противопоказана.

С той поры, как бытие и скитания в обществе Нап-Кальтиата вошли в привычку, Эссима приобрел колоссальный опыт борьбы с блуждающими эфемерными субстанциями самых изощренных модификаций. На борту корабля это приняло характер физкультуры, развивающей лучшие качества организма. На этот раз в изобретательности Эссима превзошел сам себя, утрамбовав в пол свое рабочее кресло. Сделал он это ради пунцового образования, которое никак не хотело вылезать из укрытия. На месте торчащего хвоста вмиг образовалась ровная площадка. Это вдохновило автора на поиск новых дизайнерских решений интерьера. И он, один за другим, утопил в дисковой панели все управляющие пульты. Стоя на ровной площади пустого зала, он захотел видеть над собой только звездное небо, и полусфера зажглась россыпью светил, среди которых аритаборская туманность уже не была доступна зоркому глазу. Он погасил лифтоприемники, оставив лишь коприанский диск, застелил верблюжьим ковром плоскую разметку панелей. Затем вынул из неприкосновенных запасов насадки газовых фильтров, хранящих аромат хвойного леса девственной планеты, и прихлопнул голограмму волосатого паука, притаившегося в шерстяном ворсе.

– Учти, – предупредил он Кальтиата, – подпустишь дуна в неудачный момент – конец света будет на твоей совести.

– Это не мой... – отозвался Нап. – Паук соскочил с фильтра. Ты записал его вместе с запахом.

– Я предупредил.

Свою голографическую копию Эссима посадил на ковер посреди зала, придал ей философскую позу, а сам, отправляясь по отсекам, вооружился "распылителем" псевдоформ, забившихся в щели извилистого пространства корабля. Чем ближе к периферии, тем больше вероятности было сломать себе ноги об игрушки Кальтиата: бесполезные развалины быта и вполне пригодные к употреблению вещи, которые Эссима потерял когда-то и с тех пор отчаялся найти.

– Мог бы раз в жизни навести за собой порядок, – ворчал он, в то время как виновник беспорядка, уединившись на самой дальней "помойке", выпасал очередную амфибию. – Хотя бы в порядке эксперимента. Ты пожег мне все покрытия. Что за необходимость пользоваться такими высокими мощностями? Лень отрегулировать гравитацию? Отстегну когда-нибудь отсек... клянусь! Так и знай.

Закончив обход, Эссима вернулся и застал свой голографический образ в полном смятении чувств. Копия, утратив ясность очертаний, валялась на ковре и выкусывала ворсинки из реликвии, хранившейся на корабле со всеми почестями подлинных шедевров. Этот ужас словно выкарабкался из глубины мемо-сферы и напугал создателя неожиданной откровенностью впечатлений. Псевдоформа стойко боролась за жизнь, но была побеждена, и встревоженный Эссима сел под звездным куполом, пытаясь сделать единственный верный шаг к пониманию своего виртуального испуга.

– Он явится, – говорил себе Эссима и видел фигуру экса на том конце коприанского транспортера. – Каким бы несовершенным ни казался этот мир, он не может так просто уничтожить самого себя. Абсолютно удачлив лишь только тот, кто в нем не родился. Значит, я и никто другой. – Перед ним упал продолговатый предмет, невесть откуда взявшийся, и утонул в ворсе. Эссима успел разглядеть мертвую рыбу, словно отделившуюся от звездного свода, и ужас предчувствий подступил еще ближе: Нап, который прежде не "производил" мертвецов; безлюдная оболочка болфа, дрейфующего у эпицентра аномалии, и глупая перспектива интеллектуальной дуэли с посредником – эксом, не вполне изжившим аритаборские амбиции. Он провел рукой по ковру. Рыба исчезла, но холод от нее проник в ладонь, пополз вверх по кровеносным капиллярам. Эссима закрыл глаза. – Если увижу ее – пойму, что происходит. Если не увижу..."

Зенон возник в кольце лифтоприемника не в самый удачный момент. Не утруждаясь церемонией, ступил на ковер. Он оглядел картинку космоса и скорбную позу Эссимы, который, казалось, ничуть не удивлен его визитом, оттого не считает нужным реагировать.

– Мы не похожи, – обратился он к хозяину корабля, который впервые предстал перед ним без нательной защиты, – абсолютно не похожи, но потомки станут изображать нас одинаково.

Меньше всего на свете Эссиму волновало то, каким образом его персона будет выглядеть в наскальной живописи Нового Ареала. Его затягивало сомнамбулическое состояние, холодное и вязкое болото, кишащее дохлыми тварями, – тюрьма его блуждающего рассудка; физическая боль, пострашнее розового огня, на котором его поджарят вернувшиеся из провала аритаборцы.

– Я навел справку об Альбе, – доложил Зенон. Эссима оторвал пустой взгляд от ковра и вонзил его в темноту межгалактической прослойки у пограничной зоны. Экс с любопытством заглянул в глаза собеседнику. – Я навел справку и убедился, что Копра рано с тобой попрощалась. Такой феномен нужно изучать. Феномен существа, для которого отсутствует предел самоконтроля... Если я не прав, возрази. – Он встал перед Эссимой и с удовольствием отметил, что взгляд собеседника сквозь него беспрепятственно достигает черной границы зональной пустоши. – Ты можешь себе позволить не подчиняться законам Естества, потому что имеешь выбор... Существо твоей природы слишком самодостаточно для того, чтобы снизойти до контакта с нами. Это мы должны просить твоего покровительства. – Он еще раз заглянул Эссиме в лицо и не обнаружил в нем ни тени участия. – Альба ушла в провал на стадии ранней фактуры. В манустрале развитие невозможно. Стерильное состояние планеты было зафиксировано слишком достоверно, чтобы надеяться на нелепые чудеса. С тех пор в зоне альбианской координаты много раз просчитывалась мемо-проекция Аритабора. Слышишь меня, альбианин? Ты – псевдоманустрал, но твои псевдоманустральные возможности вполне можно использовать для контакта с посредниками. Коприане погорячились и теперь просят тебя задержаться.

– Если я откажусь?.. – спросил альбианин.

– Им придется задержать тебя силой. Это не лучший метод. Будет неплохо, если ты сам примешь решение.

Перед неподвижно сидящим альбианином упал холодный предмет, и верблюжий ворс вмиг перекроил его цилиндрические очертания в нечто безжизненное ихтиоморфное.

– Это поможет справиться с проблемой, ради которой ты полез в мемограф, – объяснил Зенон, – считай, что подарок от бонтуанского ЦИФа: обрывки оригинала из мемуаров землянина. Ты ведь признаешь только подлинник? Мои слова для тебя ничего не значат. Этому землянину ты обязан своим природным чудом. Попробуй разобраться в генетической родословной. Из самого мощного мемографа ты не выцедишь столько информации, сколько содержит эта консервированная бумага. Я могу понять масштаб трагедии... когда рушится то, во имя чего ты живешь. Но чем раньше уничтожить иллюзию, тем больше сил для того, чтоб начать новую.

Рука Эссимы потянулась к предмету. Застежка цилиндра хрустнула, и перед ним рассыпались беспорядочно исписанные листы.

– Конечно, ты вольный странник, – продолжил Зенон. – Но если хочешь помочь коприанскому проекту, тебе быстрее, чем кому бы то ни было, удастся законтачить с Аритабором.

– Контакта не будет, – ответил Эссима. – Пока я жив, никакого контакта с Аритабором.

УЧЕБНИК

ТЕОРИЯ АНТИГРАВИТАНТОВ

Мемобилизация

Культурная традиция Ареала приписывает авторство теории посредникам. Культурная традиция Аритабора отказывается от авторства в пользу Ареала. При всем уважении к обеим сторонам я не могу не обратить внимания на примечательный факт: Книга Искусств начинается с описания одного из самых ярких примеров мемобилизационного явления – Летаргических дун. Писали ее, безусловно, аритаборцы, однако вдохновение черпали из внешнего мира.

В свое время Летаргические дуны "сдвинули крышу" не одним лишь странствующим романтикам. Это явление рассматривалось со всех научных направлений и со всех направлений обрастало гипотезами. Сюрреалистические миры, плавающие в пространстве и не всегда имеющие пространственно-временную привязку. Прототипы таких видений иногда встречаются в реальности спустя миллионы лет, а иногда не встречаются, что дает основание говорить о полной временной абракадабре. Несложный анализ образов, характерных для Летаргических дун, свидетельствует о том, что слепок некой эфемерной картины (будь то цивилизация или отдельно блуждающий артефакт) был выполнен в момент кризиса, оставляющего мало шансов на дальнейшее существование. Объяснить структуру дун можно по-всякому. Благо что ни один экспонат за всю историю Ареала ни разу не дался живьем в руки исследователя. Но объяснить причину возникновения, логическую природную подоплеку процесса особенно много желающих не наблюдалось. За эту проблему взялись агравиталисты и для начала поставили феномен Летаргических дун в один ряд с таким явлением, как ИЗИ-технологии, которые в свое время чуть было не поставили точку в истории цивилизации. И которым, до некоторых пор, не находилось аналога в естественной природе.

Мемобилизация определяется как побочное явление любого рода естественных агравитационных процессов в критической фазе развития. Кратко, а главное, емко. Чтобы осмыслить сие благозвучие, придется обратиться к бытовым примерам, но прежде перечислим хотя бы основные разновидности процесса:

СБРОС – наиболее примитивный тип, характерный для универсальных, серийных искусственных систем, которые обладают свойством сине-зеленых водорослей воспроизводить себя в самых неблагоприятных условиях.

КОНСЕРВАЦИЯ (фиксация) – по-человечески говоря, паралич. Характерен для сложных систем, многоуровневых, не приспособленных к самовоспроизводству.

ТРАНСЛЯЦИЯ (транспортация, иногда – тиражирование) – прерогатива главным образом естественных, природных образований или искусственных гибких систем, органично вписанных в окружающую среду.

Способов мемобилизации на самом деле много. Никаких четких рамок и правил не предусмотрено. Способ мемобилизации задает исключительно ЕИП (по четвертой фигуре – феллалиуму). Ничего мадистогенного. Все решается рефлекторно на макрополярном уровне: сбросить информацию, заархивировать, продублировать, трансформировать, регенерировать и так далее. В природе Естества имеются свои соображения целесообразности. В природе разумных существ эти соображения не всегда находят понимание. Главное, что в основе процесса лежат удивительные свойства мемо-субстанции: врожденная способность к агравитационной адаптации, возможность делать двойников вне пространственно-временной привязки. В свое время это наглядно демонстрировали опыты с ИЗИ. Если б не способность к стихийной агравитации, вряд ли мощность ИЗИ могла бы навести ужас на своих создателей. Проблема заключается в том, что в ИЗИ-времена любой отрыв от пространственно-временной координаты автоматически означал потерю контроля. Собственно, с тех времен проблема принципиально не изменилась.

Теперь, как и прежде, мемобилизационные явления протекают в природе естественным самотеком, не контролируются, а лишь констатируются по мере протекания: гибнет планетарная фактура – возникает аналогичная на другом краю ойкумены и развивается примерно по той же исторической "ДНК". Казалось бы, природа не утруждает себя разнообразием форм. На самом деле погибшая фактура не выполнила своего "кармического" предписания, на очереди следующая попытка. Допустим, она не очень удачна, и вот вместо дубликата новые Летаргические дуны.

Раздвоение "призрака", "манустральные" двойники с мертвых петель та же мемобилизационная природа явлений. "Помехи перехвата" – классический ее пример. Даже компьютер, прежде чем стереть файл, должен убедиться, что пользователь не будет потом раскаиваться. Уровни и масштабы явления могут быть любые. Перед кончиной больной иногда чувствует себя лучше – тоже мемобилизация. Прежде чем погаснуть, звезда горит ярче, а перед тем как звенит будильник, особенно хочется поспать. Эти мелочи жизни обладают скрытым смыслом глобального миропорядка (назовем его рефлексом нереализованных возможностей). Вот еще пример-тест, который прекрасно работает на существах WW-расы. Попробуйте нарисовать штук двадцать отрезков на листе бумаги (не линий и лучей, а именно отрезков), любой длины, и поглядите: последняя точка (штрих, черточка), ограничивающая отрезок, в подавляющем большинстве случаев будет чуточку жирнее исходной. Почему? Луч, выходящий из произвольной точки пространства, может продолжать себя сколько угодно. Ограничив его, вы прервали процесс. Объяснение элементарне: точку расперло от нереализованных возможностей.

Те же процессы обнаруживаются и в более сложных формах бытия. Допустим, мистер А с детства мечтает поступить в институт. Мистеру Б все равно, куда податься, лишь бы откосить от армии. При равных интеллектуальных возможностях статистика такова: мистер Б, скорее всего, поступит, а мистер А – пролетит. Совсем не потому, что у А на экзамене будут дрожать колени. Вероятность поступления у обоих одинакова, пятьдесят на пятьдесят. При этом Б вряд ли повторит попытку в следующем году, а мистер А наверняка это сделает, то есть уменьшит потенциал нереализованных возможностей. Это, в свою очередь, уравняет вероятность положительного конечного результата. Фактически картина будет выглядеть примерно так: у А вероятность поступления в этом году упадет до сорока процентов, а у Б – возрастет до шестидесяти.

Коварная штука. Где угодно нарвешься. Если знать толком все нюансы и закономерности, можно неплохо заработать и на карточной колоде, и на аналитических прогнозах, что, впрочем, сильно друг от дружки не отличается. Знатоки Е-полярных закономерностей сравнивают мемобилизационные процессы с некой энерго-информационной фектацией в природе ЕИП и утверждают, что законы ее поведения не слишком отличаются от общих законов энергетического баланса. Но конкретных мировоззренческих прорывов в данной области познания пока не предвидится. В связи с этим (и в контексте сюжета) повис один существенный вопрос. Какова природа мемобилизационных образований, особенно если это продукт трансляции? Все зависит от качества работы. Информационщики решают эту проблему так: если природе лень приложить усилие – это будет похоже на Летаргические дуны. Если она постарается – получится чистый "манустральный" двойник или псевдоманустрал, имитирующий природу прототипа, обычно бестолкового навигатора. Такого сорта двойник несамостоятелен, вторичен, недолговечен, но впечатление производит вполне натурального. Фактически это даже не манустрал. Так, одно название. Манустральным можно назвать только способ его возникновения. В сущности, это копия природы с самой себя. Впрочем, как и Летаргические дуны – две крайности одного явления. Между ними можно поместить длинный ряд экспонатов, достойных будущего музея агравиталистики. На самом деле природа не так уж ленива, и Летаргические дуны – явление наиредчайшее. "Манустральных" же двойников пока что никто сосчитать не брался.

Глава 3

Звезды на окраине зоны светили чрезвычайно ярко и наполняли отсек естественным светом космоса. Звезды светили, как пограничные маяки заплутавшему в песках каравану. Их свет впитывала скорченная бумага, и Эссима, лежа на ковре, рассматривал конфигурации созвездий сквозь рукописный текст. Корабль несся по траектории блуждающего астероида и не делал попыток придать своему движению смысл. Время от времени Эссима извлекал из текста фразы и произносил громко, чтобы Нап-Кальтиат имел возможность оценить их, находясь на дальней периферии. Время от времени он заливался хохотом, вчитываясь в новые слова, или выбрасывал страницы, едва начав.

– Дом на спящем вулкане, – произнес он и положил свернутые страницы под голову. Воображению представилась странная картина, и он пожелал вникнуть в ее детали. Дом на вершине высокой горы, выстроенный то ли самоубийцей, то ли романтиком, мечтающим приблизить себя к небесам. Но от небес отделилась толстая перепончатолапая жаба, спустилась и ударила в грудь липким языком. Таким способом Нап обычно проверял реакцию. В лучшей форме Эссима со второго раза ловил тварь за язык. Теперь в мгновение он пропустил сотню ударов, один из которых пришелся в глаз. При таком удручающем результате теста навигатора ни один Кальтиат не решился бы зайти на борт. Существа этой расы страдали патологической осторожностью, хронической ипохондрией и занудливым характером. Если среднестатистический параноик перед стартом дважды тестировал системы корабля, то Кальтиаты не делали этого принципиально. Миллион тестов не способен был убедить их в абсолютной полетной надежности. Нап сполна был наделен всеми кальтиатскими "добродетелями", кроме одной, – врал, не испытывая угрызений совести. На этом фоне любая добродетель давала сбой, поскольку Эссима, как ни старался, так и не мог понять, действительно его друга не интересует мадиста? Или это тактическая маскировка? Интуиция предостерегала и настораживала: Кальтиаты не так уж уязвимы и безобидны, как их постаралась сделать природа. Но, с другой стороны, интеллектуальный уровень этих созданий был сильно завышен общественным мнением. Поймать за язык распоясавшуюся жабу Эссима мог даже в состоянии сна. Стоило подставить ладонь и выждать момент прямого попадания. Через десяток ударов тварь ловилась автоматически. И Эссима вскоре вернулся к раздумьям, наматывая жабий язык на запястье.

– Дом на вулкане, – повторил он. – Кто же на вулканах строит дома? Земля, должно быть, один к одному похожа на первобытную Альбу... То, что грело, – может обжечь. То, что давало крышу, – может стать могилой. Аритабор из другого логического порядка. Нап! – крикнул он. – Ведь посредники не знали, что такое вулкан?

Язык амфибии тощал, бледнел, но не кончался. Что также свидетельствовало не в пользу кальтиатского интеллекта. "Если б я делал игрушку, – думал Эссима, – она бы непременно кусалась и дралась за право получить свой орган обратно". Но Нап по природе никогда не был ни жадиной, ни агрессором. Он обладал свойством отдавать себя целиком по первому требованию кому попало. Даже самая черная неблагодарность не могла испортить удовольствие глобального самопожертвования. Не исключено, что именно доверчивость кальтиатов сделала их легкой добычей мадисты, а затем и мадистоозабоченных фактурологов.

– Что скажешь? – повторил Эссима.

– Что сказать? Может быть, не знали...

– Эти штуки, – он поднял вверх моток жилы, на котором повисало выбившееся их сил животное, – до знакомства со мной имели другой внешний вид?

– Кто знает... Может быть, имели...

– Попробуй мне слепить химеру с рукописного текста.

– Он слишком древний.

– Что? Утрачена ментаграмма?

– Не в этом дело.

– А в чем же?

– Манипуляции с древними подлинниками нежелательны.

– Почему?

– Потому что твоя планета, альбианин, нестабильна... Консервированная древность все равно что "аннигиляционная бомба". Ты можешь притащить за собой хвост, который столкнет равновесие агравитации.

– В каком направлении?

– Это уж... смотря как применить... – рассудил Кальтиат. – Если текст каким-то образом касается альбианской истории, я бы на твоем месте постарался от такого подарка избавиться. Не известно, с каким умыслом тебе подсунули его.

– А ну-ка, вылези, – Эссима выпустил жабу, – надо поговорить. – Пока его товарищ тащил свое трехметровое естество в направлении навигаторской, он аккуратно собрал с пола разбросанные листы.

– Что? – удивленный Кальтиат возник в контуре лифта.

– Сделай мне одолжение, свяжись с Копрой, скажи, что я согласен на них поработать.

Совсем не таким уж звездным показалось Эссиме небо над коприанской галереей. Совсем мертвым и бледным, как угрызения совести творца перед сотворением космоса. Здесь светила одна звезда, всем и каждому. Испокон тысячелетий. Именно ее мерцающих протуберанцев дожидался эксперт, не рискуя оставлять в одиночестве неожиданно сговорчивого партнера. Полупрозрачное экспертово тело румянилось в бликах, искрилось в припадках долгожданного счастья.

– Надо обратить внимание на длительность четвертой фазы. Первые три короткие. Затем на четверть длиннее. Она для Эссимы будет наиболее благоприятна. Надо пропустить критическое количество циклов.

С той же частотой у Эссимы наблюдались судороги в коленях – три короткие, одна долгая. А через критическое количество циклов ему захотелось подфутболить эксперта, чтобы он до конца света соскребал себя с потолка.

– Через каждые восемь циклов я смогу вернуть Эссиму. Интервал между ними достаточен. Главное, удержать ориентир.

Заметив бледный вид коллеги, эксперт сбавил обороты.

– Вряд ли Эссима столкнется с посредниками, – заверил он. – Агравитационный контур уже за пределом. От ментасферы осталась условная оболочка. В этой фазе планета кишит остаточными псевдоформами. Они не должны представлять опасности.

– Разумеется, – проворчал Эссима, – после того, что Нап устроил на корабле, у меня иммунитет на все разновидности псевдоформ.

– Задача Эссимы, – уточнил эксперт, – не заключается в том, чтобы наводить порядок в трансманустральном пространстве планетарного тела. Задача Эссимы заключается в том, чтобы проанализировать остаточные инфополярные образования в пульсирующих зонах. Копра должна знать, способны ли эти участки выполнять роль носителя информации в данном манустральном диапазоне.

– Эссима это давно усвоил.

– Эссима не должен пытаться вступить в контакт на данном этапе. Информационный всплеск может стимулировать динамику фазы.

– Ты нейтрален в этой среде, – подключился к разговору Зенон, – а значит, информационных инверсий провоцировать не должен.

– Это все, что вам нужно от моей персоны?

Зенон вгляделся в бледно-звездный пейзаж, обрамляющий розовую планету, и обвел на плоскости обзорной панели трехзвездие, имеющее явно искусственный вид на фоне астрофизики зоны.

– Это база, – сказал он, – способная активизировать в провале планету массой, в десятки раз превышающей массу Аритабора. Если я начну вычислять манустральный код в процессе работы, первая же погрешность похоронит затею.

– Вместе с базой, – добавил эксперт.

– Идея заключается в том, чтобы посредники имели возможность корректировать процесс. Ты должен организовать такие переговоры.

– Что если это не в их интересах?

– Мы должны быть уверены в том, что посредникам известно о последствиях происходящего.

– Если контакта не произойдет, вы будете вытаскивать планету вслепую?

Ответа не последовало.

– Хорошо, давайте начнем...

За спиной Зенона, на транспортной площадке, аккуратно и недвусмысленно были разложены защитные доспехи, от одного вида которых Эссиму бросило в дрожь. Такого уровня прогресса не видал отродясь ни один проходчик аномалий. Костюм имел столько степеней защиты окружающей среды от неблагоприятных воздействий на нее визитера, что, облачившись в него, даже коприанин выглядел бы нейтральней песочной пыли. Все детали были любовно подогнаны по фигуре Эссимы, от протектора подошвы до шлема, в котором при беглом взгляде насчитывалось как минимум три жесткие оболочки со стерилизующими прослойками. Пробить такую броню были неспособны даже направленные сигналы "навигатора".

– По крайней мере, – оправдывался Зенон, – ты сможешь думать... не создавая ментасферных помех.

– О чем же я должен подумать, – ужаснулся Эссима, – чтобы сдвинуть фазу агравитации?

– Эта защита позволит тебе чувствовать себя раскованно, – объяснил эксперт.

– Спасибо, я прекрасно себя контролирую.

– Ты отвратительно себя контролируешь, – возразил Зенон, – но дело не в этом. Копра заинтересована получить тебя обратно невредимым. Поскольку отправляешься первый раз, опасаться нечего. Ты не зафиксирован в Аритаборских "архивах", рефлекторной инверсии быть не должно. Думать можно. В этой защите можно не опасаться даже падения с высоты и провала в зыбучих песках. С другой стороны, никто не знает, что там за обстановка. Главное, не доводить до крайностей. Мы вытащим тебя в любом случае.

– Даже по кускам? – улыбнулся Эссима. Эксперт воспринял это как личное оскорбление.

– Защита такого уровня не пробивается извне, – занервничал он, – защита выдерживает давление...

– Ладно, верю, что вы доверяете мне так же самозабвенно, как и я вам. И совершенно правильно делаете. – Поежившись под пристальным взглядом коллег, он полез в объятия чудодейственной оболочки и вскоре был всецело поглощен ею. – Немного нелепо, но ничего. Жить можно.

– Жить нужно, – поправил его экс. Это была последняя фраза, которую услышал Эссима, прежде чем вой голосников оглушил его. Такая мелочь, как акустическая защита, в скафандре почему-то не работала. Горячий туман висел под стеклянным сводом площади. Пески, казалось, просочились всюду, и воздух дрожал от натужного завывания бури. Лифт выбросил его на темную сторону планеты, и, прежде чем рассвет застиг его на месте, а полуденный зной поджарил на огненной сковороде, Эссима предпринял попытку встать на ноги. Он не смог даже опереться на колени и остался лежать, оглушенный и раздавленный темнотой и одиночеством. "Этого я боялся всю сознательную жизнь", – подумал он и захохотал. Голосники невольно притихли. От хохота Эссиме стало легче, и он, сделав повторное усилие, сел, поджав под себя колени, и попытался отстегнуть шлем тем же приемом, что пользовался Зенон, застегивая его. Но не тут-то было. Инфоинженеры умели делать искусные замки, а напрасные физические усилия могли подорвать и без того ослабленный боевой дух разведчика. Эссима вцепился перчаткой в локоть, на который под нательной одеждой были намотаны листы мемуаров, и попытался сдвинуть их к кисти руки. Свиток благополучно достиг запястья, но перчатка, как и шлем, не поддавалась вскрытию. Это начало приводить Эссиму в бешенство. Сделав над собой еще одно усилие, он поднялся на ноги и, шатаясь, побрел к спуску в подземелья. Спуститься у него не получилось по причине еще более нелепой: ноги отказались нащупывать ступени, а руки – держаться за опоры. Он упал вниз через пустую шахту подъемника, приземлился на основание шлема и впервые подумал с теплотой о своем защитном снаряжении. Эйфория быстро прошла. Он разбил подвернувшуюся под руку стекляшку и попытался разрезать рукав в самом тонком месте. Черта с два! Он исполнил пляску отчаяния на дне колодца, изрядно вымотался, но первые лучи восхода, проникнув вслед за гостем на глубину, указали ему коридор, помятый завихрениями урагана. Эссима проник туда вслед за бликами света и удивился узорам стен, выполненным светопроводящими волокнами стекла.

– Странно, – произнес он. – Такая красота... достанется коприанским кровососам. – Он постучал по стеклу. Звук понесся эхом по туннелю и вскоре вернулся с другой стороны. – Все достанется этим кретинам. – Он полез на другой уровень, где эху было просторнее бегать по пустым закоулками одичавшей планеты. Осколками стекла он выстукивал световоды, дожидался ответа и лез дальше, пока приглушенный звон не указал ему направление сквозного туннеля. Здесь, по его расчетам, можно было наткнуться на более существенные останки цивилизации. "Должен же быть хотя бы элементарный набор инструментов для вскрытия...", – рассудил Эссима и пустился на поиски.

До зенитного солнцестояния над ближней платформой можно было успеть обернуться. Он еще раз продублировал запрос. Коридор был слишком широк для пустого перехода. "Не могло не остаться, – успокаивал себя альбианин, – хотя бы лучевого резца". И душа стремилась вперед. Ему грезились интерьеры аритаборских мастерских, колющие и режущие инструменты вереницей выстраивались в сознании и в том же сознании поочередно применялись к делу. Еще немного и Эссима готов был поверить в то, что сила мысли способна творить чудеса. Еще чуть-чуть... но неожиданно светлое предчувствие уперлось в воспоминание об остаточных трансманустральных объектах... Так неожиданно и так некстати, что вскоре размышления о псевдоформе стали доминировать. Эссима уже не сомневался: у входа в мастерскую обязательно будет висеть какая-нибудь дрянь, похожая на коприанского укротителя иллюзий. И не ошибся.

Дрянь стояла, закрывая собой узкий проход сквозного туннеля, отделяющего Эссиму от конечной точки маршрута. Ни обойти, ни перепрыгнуть это псевдообразование в здравом рассудке не представлялось возможным. Увидев это, озадаченный альбианин предпочел скрыться за парапетом сухого фонтана, расположенного напротив. Времени было достаточно. Обстановка требовала анализа.

Эссима притаился за клумбой, боясь тронуть обрывки лианы, чтобы не наделать шороха в мертвом царстве. Он оглядел застывший каскад, представил себе его первозданную форму, и блики огня заплясали по стенам в его утомленном воображении. Он решил: если выберется из передряги, обязательно устроит на Альбе что-нибудь похожее. Чтобы никому не пришло в голову обвинять его соплеменников в хронической лени и невежестве. Чтобы будущих альбиан никто не смел упрекнуть в том, что они превратили планету в помойную яму. Что им нет дела ни до себя, ни до окружающего мира. Чтобы никто не вздумал ставить альбианам в пример аккуратных и изобретательных аритаборцев. Но, поразмыслив еще немного, решил не делать этого.

У прохода напротив иссохшего каскада упрямо торчало трехметровое, волосатое образование, закутанное в лохмотья, с горбом выше затылка. Торчало и задумчиво раскачивалось на одной ноге.

– Мне бы побыстрее, – говорил про себя Эссима. Но чудовище не улавливало его телепатических сигналов, продолжало качаться на ноге. Эссима обполз клумбу по периметру и из зарослей сухостоя заглянул в лицо горбуна. Ни глаз, ни носа на лице видно не было. Присутствовали только губы, которые шевелились в ритм качающегося корпуса. Линзы фонтана искажали черты его бледной физиономии всяким неприличным образом. Эссиму осенило. От неожиданности он зацепил стебель. Сухой бутон цветка отломился и с хрустом покатился в пустой бассейн. Существо не отреагировало. Осмелевший альбианин встал перед ним в полный рост, снял чашу с подставки пересохшего фонтана, вынул из нее линзу и отправился обратно.

Отойдя на безопасное расстояние, он обернулся. Существо уже стояло на двух ногах, повернувшись в его сторону. Горб шевелился так активно, что подол балахона хлопал по голым коленям. Эссима прибавил ходу.

К разгару дня он выкарабкался на верхнюю площадь, сел, развернувшись к огненным лучам, и направил луч линзы на запястье. После долгих стараний материал костюма разбух и стал еще прочнее. К моменту, когда светило вошло в зенит, Эссима сто раз потерял надежду. Он пытался найти в защите хоть одно уязвимое место, но зря. Термопротектор был сильнее оболочки болфа. Тогда его осенило, что ситуация гораздо хуже, чем это может показаться на первый взгляд. Что вот-вот придется спасать не репутацию, а шкуру, потому что псевдоформа, от которой он так легко удрал в подземелье, уже добралась до него и стоит за спиной. Только теперь на ее лице прорезались ясные псевдоглаза, исполненные псевдосвирепым взглядом.

Прежде чем Эссиме удалось вскочить на ноги, псевдоформа вцепилась в линзу мертвой хваткой и постаралась стряхнуть налипший на нее антропоморфный предмет. Эссима держался за свою добычу двумя руками, как за спасательный круг. Он попытался стукнуть горбуна подошвой по голой лодыжке, но ботинок пролетел насквозь. Аритаборский абориген пренебрегал свойством вызывать тактильные ощущения, проще говоря, мог легко без него обходиться даже в рукопашных поединках. Таких разновидностей химеры Эссима еще не встречал. Эссима барахтался, путаясь ногами в подоле одеяния, а линза тянула его волоком по площади. Все, на что был способен альбианин, это как следует зацепиться за подол. Так он и поступил. Тряпки рухнули, обнажив бесполого "стриптизера". В замешательстве абориген застыл, растопырив крылья, и выронил линзу. Эссима дал было заднего ходу, но огромный кулак догнал его и отвесил такую затрещину, что в ушах зазвенело, а в глазах поплыло... На секунду он даже потерял сознание. Кулак прошел сквозь слои шлемной защиты и застопорился непосредственно о лобную кость ошалевшего альбианина. Тем же способом кулак вернулся обратно, не нарушив герметичной защиты, поднял стекляшку и, накинув тряпье, поплыл восвояси.

Пока Эссима смог отцентроваться во времени и пространстве, псевдоформа уже вышла в пустыню сквозь слой стекла. Эссима потерял массу времени, обходя это препятствие, и нагнал горбуна, когда тот думать забыл о его существовании.

– Помоги мне, – попросил Эссима. Но обращение не достигло сознания псевдоформы. Альбианин забежал вперед, чтоб преградить дорогу. Псевдоформа прошла сквозь него, обтерев тряпкой пыль с костюма. Он схватил псевдоформу за полу одежды и, дождавшись гневного взгляда, протянул локоть. – Достань рукопись! Достань ее из моего рукава!

Горбун удивленно выпучился. Эссима знаками продублировал просьбу. Псевдоформа удивилась до крайности.

– Сделай это, дубина, что тебе стоит!

Длинные пальцы горбуна проникли к запястью и вынули на свет стопку свернутых листов, которые тут же разлетелись и, уловив палящие лучи, вспыхнули. Скорченные огарки подхватил ветер. Начиналась сильная буря. Эссиме пора было возвращаться.

– Что за переполох на Копре? – Нап-Кальтиат встретил своего друга у лифта и обомлел, увидев вместо физиономии сплошной синяк.

– Как что? – сиял Эссима, – Аритабор продвинулся в своих намерениях убраться в провал. Последний раз на его месте было сплошное газовое облако. Догадайся, кто это устроил?

– Если я правильно тебя понял, нам тоже пора ноги уносить.

– Не торопись. Мы арестованы. Копра должна оправиться от горя, прежде чем выпустить нас из зоны.

– Арест? Какой арест? При чем здесь арест?

– Когда ты вывихнешь глаз, чем ты себя восстанавливаешь? – спросил Эссима.

– Биокорректором.

– Тащи...

– Мой корректор может тебе навредить.

– Если я до сих пор жив, мне уже ничто навредить не может.

– Кто тебя так отделал?

– Я упал.

– На кулак Зенона?

– С трехкилометровой высоты, дорогуша. На камни.

– Ты был в Аритаборе?

– Похоже, я был последним, кто видел планету.

– Был ли смысл так рисковать? – возмутился Нап.

– Был, – заверил Эссима, – еще как был. Один грандиозный смысл. Теперь я не буду считать себя трусом.

УЧЕБНИК

ТЕОРИЯ АНТИГРАВИТАНТОВ

Фигуры практической агравитации

Есть разные способы завлечь в науку молодые творческие силы, особенно если эта наука столь же молода и перспективна. Один из способов – забавные бытийные примеры с ярко выраженными тенденциями, присущими предмету исследования. Когда Ньютону на голову упало яблоко, на него сбежались физики. А у моего товарища пропал башмак. Именно на этот башмак я и буду приманивать потенциальных исследователей манустральной агравиталистики и расскажу правдивый случай проявления такого рода феномена в местных условиях.

Мой знакомый отнес башмак на ремонт в обувную мастерскую, получил квитанцию и, как последний "совок", стал ждать радостного события. День, другой, неделю... Звонит мастеру. Телефон молчит. Идет сам и видит, что мастерской на прежнем месте нет. Нет дома, где находилась мастерская, и улица называется по-другому. Мой знакомый идет в милицию и выясняет, что по названному адресу никаких мастерских отродясь не было. Что адреса такого-то в таком-то городе не существует, а за то, чего в природе не существует, никто ответственности не несет. Мой знакомый лезет в карман за квитанцией, чтобы понять, имел ли место в природе вещей его дырявый башмак, и в общем хламе суматошного бытия не находит даже этой несчастной бумажки.

Не имея намерения ущемить достоинство уважаемой службы быта, скажу, что мы имеем дело с ярчайшим, типичнейшим проявлением антигравитанта. Точнее, с одной из его фигур. Если башмак попал в "мертвую петлю", стоит чаще наведываться по старому адресу. Однажды мастерская вернется на место. Если это кольцо – придется раскошелиться на новую обувь. Поскольку кольца, если отрываются от функции реального времени, то крайне неохотно возвращаются обратно. Найти кольцо методом тыка – задача статистически безнадежная, а со временем и вовсе нереальная. Перед новым поколением агравиталистов встала задача чудовищной сложности: научиться вычислять траектории произвольных манустрагенных образований. Тот, кому посчастливится выявить хотя бы приблизительную закономерность этого процесса, имеет шанс положить начало новой ступени развития науки, которая называется вычислением функционального кода (траектории) функции манустрала.

Чтобы справиться с этой задачей, сообразительному землянину следовало бы начать с траектории башмака. Во-первых, этот предмет имеет происхождение в f(РВ), во-вторых, начинает свои манустральные приключения в более-менее конкретной пространственно-временной координате. Чтобы понять, как вызревает фигура, способная разуть уважаемого человека, можно проследить ее генезис на схеме примитивного аллалиума.

Фигура 1. Волны в Уровне. Это явление имеет место всегда и везде. На любой стадии. Даже в интеллектуально "стерильной" природе. Каждой здоровой аркарной функции присуща внутренняя динамика, которая меняется чаще, чем погода над Бермудскими островами. Сегодня была волна – завтра штиль. В разумных пределах это нормально и даже полезно. Лишь превышение допустимой амплитуды может свидетельствовать о патологии агравитационного характера.

Фигура 2. Петля в Уровне. Наглядный пример того, к чему приводит чрезмерно мощная волна. Наверняка в естественной природе эти петли образуются частенько. Однако с начинающими навигаторами с ней не тягаться. Каждый из них за одну карьеру заворачивает по миллиону таких петель – и ничего. Все дело в масштабах. Иногда в петле оказывается скопление метагалактик. И наблюдатели, обнаружив признаки циклического провала, не могут определить на глаз, петля это или кольцо родного аркара? Или вовсе чужеродный манустрал. Прежде ответственность за такие аномалии целиком возлагалась на совесть мадисты. Это было вопиющей несправедливостью в отношении последней. Мадиста если где и завернет петлю, то непременно ее разгладит. Кстати, именно это свойство – разглаживать петли – является главным критерием, с помощью которого ученые отделяют мадисту от прочих достижений интеллекта.

Фигура 3. Кольцо в Уровне. То, к чему приводят чрезмерно разболтанные петли. Если петля свежая или кольцо дрейфует где-то поблизости, в f(РВ) образуется стяжка: деформация зоны, при которой наблюдается, грубо говоря, дефицит пространства на единицу времени. В таких зонах опасно пользоваться транзитными ветками, и навигаторы обычно пилотируют вручную, а пассажиры предпочитают "не высовываться из окон". Некоторое время эта местность чревата "разрывом" – образованием участка "чистого времени", которое не обещает ничего хорошего для физических материй. В эту "черную дыру", как в пылесос, затягивает все, что плохо держится. В такой зоне манипуляции с АГ! чреваты опаснейшим явлением – попаданием в оторвавшееся кольцо. Из такой переделки выбраться практически невозможно, даже если оно имеет достаточно большой диаметр.

Если говорить об исследовании подобных пространственно-временных деформаций, то интуитивно аналитический метод представляется единственным безопасным. Это тот случай, когда один вернувшийся из странствий башмак обязан рассказать о мироздании больше, чем экспедиция. Если хозяину посчастливится, то по изменению внешнего вида и внутренней сути своего ботинка он начнет понимать глобальные замыслы творца мироздания и без особых усилий выстроит его модель – полную агравиталистическую картину мира. Мы же приступим к ее построению уже в следующем фрагменте.

Глава 4

Сначала небо казалось белым и легким, как верблюжий пух. Потом оно опустилось на грудь. Эссима не смог дышать и различал над собой только шустрые тени. На секунду его глаза заслонило от света, процеженного сквозь пелену облаков, и он увидел брюхо летучей плоскодонки с крючковатыми веслами, сложенными у бортов, услышал треск распущенного паруса...

– Они не имеют на это права, – возмущался Кальтиат.

– Ты о чем?

– Мы обязаны повлиять на ситуацию, что-то придумать, предпринять какие-то действия...

– Извини, я уснул.

– Это случается от безделья. Но мы не можем дрейфовать бесконечно. Они лишили нас даже бортового архива.

– Ничего удивительного, – сказал Эссима, поднимаясь с ковра и оглядываясь вокруг, – тюрьма есть тюрьма.

– До каких пор?

– Пока они не перестанут видеть во мне источник опасности.

– Когда они перестанут?..

– С такими сложными вопросами обращайся, пожалуйста, к Копре, – ответил альбианин и пустился на четвереньках по ковру, ощупывая ворс.

– Как бы не так, – ворчал Кальтиат, – они лишили нас даже локальной связи. Это форменный произвол. Попрание элементарных норм приличия. Дикость и хамство, которые меня возмущают. Что ты ползаешь? Что ты ищешь? Манжет? На, забери. Он все равно не работает... Это хулиганство. Иначе не называется...

– Я предупреждал, – разъяснил Эссима, поднимаясь на ноги, – моя миссия не будет легкой прогулкой.

– Что за миссия такая сидеть на заднице и глядеть в одну точку? Если ты не нужен коприанам, почему бы им не выбросить тебя из зоны? Если нужен, почему бы не использовать?

– Потому что они не решили, как именно... – Эссима попробовал закрепить на запястье манжет, но не сработало даже крепление.

– Сутки напролет ты сидишь и смотришь в сторону Аритабора. Сколько это будет продолжаться? Я имею терпение выждать любые сроки, но каждому усилию должен быть положен смысл...

– Меня интересует не Аритабор. Скажи лучше, где можно активизировать телескоп, минуя управляющие панели?

Нап подошел к взъерошенному альбианину ближе, чем позволяло защитное поле его доспехов и склонился, как к юродивому.

– В своих глупых фантазиях, – произнес он.

– Дай-ка мне свою маску.

Кальтиат отстегнул верхнюю часть шлема, стащил с шишковидной лысины видеонасадку и в суровом безмолвии застыл на фоне галактических картин внешней панорамы.

– Почему ты позволил мне уснуть? Ты же знаешь, как я это ненавижу.

Обнаженный глаз Напа моргал, старясь собрать в кучу изображение собеседника. Силуэты Эссимы плавали перед ним в пестром тумане, дрожали и кувыркались.

– Ты же знаешь, что я теряю ориентиры... Мне это вредно, в конце концов, – ворчал альбианин, пытаясь при помощи маски восстановить утраченное чувство равновесия, но кальтиатские индикаторы с трудом идентифицировали его зрительный орган. – Сколько времени я спал? – неожиданно воскликнул он.

Нап-Кальтиат вырвал маску у него из рук, посадил ее на место и обернулся туда, где сквозь облака бесконечных туманностей должна была угаснуть розовая "звезда" Аритабора.

– Что случилось? – но Эссима уже упал лицом в ковер. – Что? – тормошил его Нап. – Что ты увидел на таком расстоянии?

– Я не вижу, а чувствую, – ответил Эссима, – трехзвездие... Оно было там. Теперь его нет.

Небо навалилось на плечи. Белое и вязкое. Он чувствовал тень на песке, что-то проплывало мимо, шелестя парусами. Возвращались плоскодонные лодки, скользили по нему полированным днищем, и он не мог зацепиться, чтобы улететь из плена. Корабли висели в воздухе, а затем стремительно срывались с места.

Каждый раз, отходя от глубоких дум и обнаруживая свое тело в навигаторском кресле, Эссима думал одно и то же: когда-нибудь я здесь умру. Эта мысль являла собой пограничное пространство между реальным миром, насыщенным схемами, программами и картинами практического пилотажа и бездонной пропастью его сюрреалистических погружений. С этой мысли начиналась черная и неблагодарная работа, чреватая скользкими иллюзиями и дерзкими проектами, направленными на то, чтобы отодвинуть эту черту от себя подальше. А в идеале – забыть о ней навсегда.

– Я немного расклеился. Не бери в голову, – обратился он к Нап-Кальтиату, ковырявшемуся в панели телескопа. Панорама проецировала мертвые пятна пустоты, пронизанной невидимыми лучами прибора.

– Я привык, – участливо ответил Нап.

– В другой раз постараюсь держать себя в руках, – пообещал Эссима.

– Ты каждый раз стараешься, но от этого никому не легче.

– Программируешь телескоп через локальный "навигатор"?

– Это все, что я могу сделать для твоего спокойствия.

Зрелище мутного пятна на месте Аритабора стоило усилий. Эссима оторвал себя от кресла, приблизился к панели и пошарил лучом телескопа по системе Аритабора.

– В этом градусе был виден треугольник, – объяснил он. – Три яркие "звезды", словно соединенные лучами. База агравитации. Последняя отрада Копры.

– Ты видишь эту базу возле тела планеты?

– В том-то и дело, что не вижу.

– Ничего серьезного, – успокоил его Нап. – В такой стадии провал... С такой планетой, как Аритабор... никто рисковать не станет. Скорее всего, они убрали ее из зоны.

– Это коприанская база.

– Тем более. Зачем держать такую массу у границы системы?

– Во-первых, массу можно нейтрализовать, – рассуждал Эссима, обшаривая лучом окрестности коприанских технопарков. – Во-вторых, я не могу уловить направления ее передислокации, боюсь, это был направленный "транзит". А в-третьих... – он задумался.

– Что "в-третьих"? – любопытствовал Нап.

– В-третьих, – продолжил Эссима, – я опять имею гадкое предчувствие.

– Куда уж гаже, – согласился Кальтиат и указал на помехи в контуре панорамы. – Смотри, как быстро нас запеленговали.

Панель локального "навигатора" отключилась, поплыла вниз, исчезла в плоскости центрального диска. На ее месте возникло экспертообразное сгущение в энергетической оболочке, и Эссима был вынужден вернуться в кресло, чтобы рефлекторно не хлопнуть по нему подошвой.

– Не надо хулиганить, – сказал эксперт. – База ушла к Альбе. Когда работа закончится, Эссима будет отпущен на свободу.

– К Альбе? – Не поверил Эссима. – Каким образом вы собираетесь использовать ее? Одумайся, коприанин!

Но эксперт не был настроен на дискуссию. Он нейтрализовал бортовой телескоп и ретировался. На его месте осталась прозрачная сфера, в которой, как в аквариуме, барахталась золотистая рыбка.

– Ты слышал, что сказал этот ненормальный пузырь?

– Он использует твою планету в качестве теста, – объяснил Кальтиат. – Тренажера. Чтобы потом не промахнуться с Аритабором. Он будет вычислять функциональный код. Если б я был уверен, что Альба – манустральный двойник Аритабора, поступил бы точно так же.

– Но ты не уверен... – предположил Эссима.

Кальтиат выдержал паузу длиною в миллиарды световых лет и, когда издряхлевшее мироздание готово было рассыпаться, издал звук, не характерный для речевой акустики. Скорее похожий на вибрацию плавника в жестком поле защитного экрана.

– Я бы подождал, – сказал он. – Либо они скоро нас выпустят, либо им понадобится твоя помощь.

Рыбка металась в сфере, поднимая невидимые волны. Эссима ощущал их ладонью на поверхности светового контура. Тело парализованного корабля плавало в пограничной пустоши зоны, и этот паралич Эссима чувствовал всеми фибрами естества, от затылка до поясницы. Словно вся коприанская охрана вцепилась когтями в его спинной нерв.

– Как у тебя получаются эти твари? – приставал он к Кальтиату.

– Не знаю, – отвечал Нап. – Не думал. Это не предмет для анализа.

– Правильно, – согласился Эссима, разглядывая рыбку, – никогда не надо думать. От этого появляются извилины. Нет такой проблемы, ради которой стоило бы морщить мозги. Мир устроен гораздо проще, чем это кажется созерцателю, и гораздо сложнее, чем может представить себе аналитик.

– Что тебе нужно от меня? – уточнил Кальтиат.

– Летучие плоскодонки. Легкие. Быстрые. Необыкновенная конструкция парусов. Ничего подобного на Альбе я не встречал. Но картинка была настолько четкой... Если бы ты попробовал... – Эссима закрыл глаза и постарался вызвать из памяти то, что уже начинало мутнеть. Крупное насекомое схватило его лапками за нос. Но как только открылись глаза, оно вспорхнуло и зависло неподвижно, сложив крючковатые конечности, словно весла древних альбианских мореходов. На плоском брюшке Эссима разглядел полосы хитина, напоминающие ряд отполированных досок. Осторожно, чтобы не вспугнуть псевдоформу, он обошел вокруг. Насекомое парило, перебирая двумя парами прозрачных крыльев со скоростью пропеллера, переливаясь радужной оболочкой, и вдруг, выпорхнув из-под носа, мгновенно слилось с темным фоном наружной панорамы.

– Во сне эта штука была побольше, – сказал Эссима.

– Может, ты был поменьше? – спросил Кальтиат.

– Еще спрашиваешь, за что я ненавижу сновидения... Склюет тебя неизвестная тварь и не очнешься в утробе. А мне это сейчас ни к чему.

– Что значит неизвестная? Откуда же она взялась в твоих сновидениях?

– В природе Альбы такого насекомого нет, – повторил Эссима.

– Я не умею строить абстрактные псевдоформы.

– Послушай, все это очень сложно для меня, – рассуждал Эссима, забираясь с ногами в свое рабочее кресло, – я не специалист по инфополям и не буду навязывать тебе свои методы взаимодействия с тонким естеством. Ты знаешь, что я могу усомниться в очевидных вещах, но если я что-то знаю, значит, я это знаю. И не спрашивай, почему. Взаимосвязь должна быть. На информационном, матричном или каком-то ином...

– Связь между тобой и Ареалом?

– Связь, которая существует всегда между самыми далекими, самыми взаимоисключающими, абсурдными, невероятными вещами.

– Между тобой и Ареалом, – повторил Кальтиат.

– Между Ареалом и моей цивилизацией.

– Ты полжизни провел в бонтуанских архивах, – возмутился Нап. – ты рылся в них как голодный червяк.

– Да, я рылся... – подтвердил альбианин, – и не нашел ни одного исчерпывающего доказательства тому, что Баролианская эпоха был последней.

– Как может, – удивился Кальтиат, – в одном существе уместиться столько невежества! Столько искаженных понятий об элементарных законах природы!

– Ваш неприступный Ареал всего лишь частный случай этих законов, – огрызнулся Эссима.

– Который, заметь, имеет свой логический порядок. Ты этим порядком изначально пренебрег и чего добился? Я тебе скажу, чего ты добился: коприане раскрутят твою Альбу на антигравитантах, получат код доступа в Аритабор, вернут посредников на место, и прежние неприятности покажутся тебе баловством. Потому что с той минуты и до конца дней ты будешь прятаться от своих кошмаров. И кончится твоя карьера не в кресле навигатора, а в заповеднике орканейтралов. Таких же агонизирующих чувственных маразматиков...

Тишина зазвенела прозрачными крылышками, и парочка насекомых пронеслась по отсеку из одного темного угла в другой.

– Ты закончил? – спросил Эссима. Не получив ответа, он развернулся с креслом в противоположную сторону. – Ничего. Эссима умеет ждать. Эссима умеет терпеть. Эссима уже столько вытерпел издевательств и насмешек, что перестал обижаться. А обижаться на буйных Кальтиатов вообще не в традициях моей культуры.

– Эссима. – Навигаторский отсек озарила вспышка коприанской связи, и "ртутный" пузырь эксперта повис за его спиной, над пустым местом, оставшимся от некогда рабочих панелей. – Можно выходить на транзит. Твой доступ в зону Аритабора аннулирован.

– Как поработали? – спросил Эссима, пока тело эксперта не успело раствориться.

– Неважно, – признался коприанин. Торопиться ему было явно некуда, и, казалось, он был не прочь поболтать со своим недавним пленником.

– Не удалось нащупать функциональный код?

– Агравиталистика в этой области пока еще экспериментальна, – разъяснил эксперт, – не все теоретически ясные манипуляции возможны на практике. Есть проблемы, решение которых не лежит в одной плоскости с общими принципами постановки задачи. И эмпирически очевидные методы в латентных субпространствах могут быть подвержены деформационным процессам...

– Короче, – остановил его Эссима, – опозорились до предельной возможности.

– Точнее сказать, – оправдывался эксперт, – данный метод решения проблемы не оказался оптимальным.

– Вот и все, – обрадовался Эссима, – а то взяли моду словеса развешивать... Теперь о деле... Вам нужен функциональный код альбианского манустрала?

– Нужен, – сознался эксперт.

– База еще при Альбе?

– Там.

– Тогда скажи Зенону, чтобы ждал и освободи мне ветку скоростного транзита.

УЧЕБНИК

ТЕОРИЯ АНТИГРАВИТАНТОВ

Логическое моделирование принципов функционального кода. "Углы дегеона". Пустотные дефектации

Еще одна изнанка старой рубахи. Лебединая песня идентифологии. Точнее, ее агравиталистическая концепция, подпирающая шаткую химеру общей концепции мироздания. В теории АГ! вся эта "зона" непуганой садо-мазо-аналитики носит название "дегеональных конструкций". Начиная с простых "углов" и заканчивая полным истощением интеллектуального потенциала цивилизации. До сложных фигур, по счастью, дело не дойдет, но понятие дегеона лучше усвоить на ближайшей же странице. Тем более эта штука не просто интересна сама по себе, но и не имеет аналога в школьном учебнике геометрии. Термин "дегеон" возник в информатике Ареала после очередной попытки завязать в спираль чистую модель аритаборского аллалиума. То, что вышло, ознаменовало собой невнятный, пространственно выраженный компромисс: уже совсем не аллалиум, но еще далеко не спираль. Клубок для вязания, и то чисто умозрительный.

За это кощунство взяли на себя ответственность инфоинженеры Ареала. Поэтому информация безлика. Но логическое моделирование, построенное на дегеонах, позволяет решать совершенно конкретные задачи любой сложности на любых доступных математических символах. Чтобы не усложнять себе жизнь, возьмем нормальный числовой ряд: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12... и представим его как основу пространственно-временного мироздания. С помощью элементарной основы измеряется что угодно, главное знать как...Чтобы "выйти" из f(РВ), ряд придется слегка изменить (сбить с ритма) – каждое число (допустим) последовательно поделить или умножить на любое другое число или что-нибудь в этом роде. Ноль можно сразу отбросить, поскольку ни в одной уважающей себя системе исчислений такого чуда нет. Да и единица, как выражался Хармс, "...особенное число. Она может стоять в стороне как показатель отсутствия счета". Это даже не число, а определитель масштаба. Во многих математических школах Ареала единица отсутствует как понятие. Она признается неким ирреальным, пограничным образованием, наводящим порчу на истинные числовые ряды. А ряды, однако, идут парами: 2-3, 4-5, 6-7... но мы уже отъезжаем от темы.

В принципе, не важно, какую последовательность приять за основу и каким манипуляциям ее подвергнуть. Главное, ясно понимать суть происходящего. Используем в качестве делителя первую пару цифр: 2 и 3. В данной ситуации – проще не придумаешь. Разделим последовательно числовой ряд на две эти цифры и пронаблюдаем следующую закономерность

Числа по порядку будут кратны сначала двум, затем трем, потом опять двум, потом ни двум ни трем кратны не будут, потом будут кратны двум и трем одновременно, потом опять ничему, потом снова двум, трем, двум – и на новый круг... Этот порядок будет стабилен вплоть до критических величин. Рассортированные в столбики по принципу кратности, эти вертикальные образования будут олицетворять собой пространственно-временные функции, обладающие различной внутренней природой. Например, f(6,18,30,42...), заштрихованная крест-накрест, обладает универсальным свойством делимости (на 2 и 3), то есть читается одновременно в двоичном и троичном диапазонах. Ее окружают с обеих сторон пустотные функции. Разве это не истинная суть вещей? Стоит в трудовом коллективе появиться незаурядному сотруднику-полиглоту, его тут же облепят со всех сторон беспомощные коллеги, которые, как f(5,17,29,41...), ни в одном диапазоне не прочитываются даже со словарем. Все остальные рабочие места в конторе, как правило, занимают личности полуобразованные, среднесообразительные, не особенно ярко мыслящие, но необходимые штатные единицы. По статистике, их большинство – дружный состав единомышленников, боевой и сплоченный, несмотря на то, что каждый из них, как f(2,14,26,38...), владеет одним языком, то есть подлежит прочтению в единственном диапазоне (своих должностных обязанностей). Не время сейчас давать оценки стихийно сложившейся закономерности Естества. Сейчас самое время расшифровывать информацию, заложенную в ее сути.

Наше родное измерение универсально, двуполярно и, без сомнения, надежно защищено со всех сторон пустотным субпространством. Эта пустота, соответственно, дает возможность безнаказанно манипулировать АГ!: строить производные и загибать петли. Именно "двоичное" (пространственно-временное) прочтение функции сделало возможным перекрестное построение координат. Проще говоря, образовало пространственно-временную ось, вокруг которой вращается мироздание, поддерживая определенное автодинамическое состояние внутри себя. Только в этой, более-менее стабильной кондиции АДФС может образоваться естественное информационное поле. Прочие измерения лишены этого полезного свойства. В силу своей однополярности они не имеют стабильной природы, презрительно именуются "манустральной зоной", где если даже допускаются некоторые формы бытия, то исключительно мадистогенной природы.

Однако если внимательно приглядеться к схеме, можно обнаружить, что это есть фрагмент того же самого аллалиума, анализ вычлененного из него сегмента, который зачем-то пронумерован через слой и напичкан непривычными формулировками.

Старина аллалиум, как фаршированный перчик, чего туда ни насуй, все равно останется фаршированным перчиком. А конструкторы дегеона, проявив фантазию при изготовлении традиционных блюд, добились неожиданного вкусового эффекта. Сначала они вычленили сегмент аллалиума и произвели логическое моделирование измерений. Затем свернули модель в некий "спиралиум" и снова изучили сегмент. Найдите десять отличий сегмента аллалиума от сегмента спирали.

Вот и я говорю: все эти дегеонально-умозрительные сооружения призваны лишь надежно сбить с толку. Каждая уважающая себя наука обладает свойством усложнять очевидные факты, а уважающий себя ученый наделен свойством искать истину в ясности и простоте. Различие между двумя сегментами все же есть. Одно-единственное, оно же – принципиально важное. Угол наклона, с которым располагаются пласты относительно центра. Он не всегда заметен глазу даже на подробных схемах. Именно этот маленький нюанс положил начало одному из базисных понятий практической агравиталистики – "углу дегеона" и сделал теоретически возможным расчет траектории любой пространственно-временной функции.

На графическом примере дегеона можно рассмотреть даже принцип работы элементарного аннигилятора.

В первом состоянии угол идеально сбалансирован. Функция универсальна и стабильна. Дееспособна, материальна, самодостаточна. Но фигура приходит в движение и в состоянии 2 деформирует ровный угол. Функция отрывается от пространственно-временной оси и, выходя из диапазона реального времени, стабилизируется в 3-ем состоянии. Можно сказать проще: если объект проходит пустотные и манустральные диапазоны, он перестает материально существовать. При дальнейшем движении фигуры универсальная функция может восстановиться в других частотах f(60,180,360,420...) в 4-ом состоянии, то есть на другом Уровне. Но это не важно. Главное, чтобы в ее ряду отсутствовали пустотные и манустральные элементы, а это, в силу колоссальной запутанности дегеона, невероятно сложная задача. Примерно той же степени сложности, что и вычисление функционального кода. Попробуйте-ка два раза смотать клубок абсолютно одинаково.

Выявление кода универсальной аркарной функции слегка облегчается тем, что она устойчива в своем диапазоне и ограничена пустотным пространством. Она реальна и ощутима уже потому, что мы являемся существами аналогичной ей природы. Вычисление же манустрала долгое время считалось задачей теоретической, статистически невозможной. В самой примитивной, вышеуказанной схеме манустрал имеет как минимум три диапазона. Ловить его можно до бесконечности. Даже в локальном пространстве вычисление его кода способно парализовать работу счетных машин, потому что скорость поступления информации будет превосходить скорость ее обработки.

Однако это обстоятельство ничуть не убавило желания разумного Ареала общаться с манустральной средой, а скорее наоборот, подхлестнуло интерес и заставило предпринимать попытки такого контакта, невзирая на отсутствие полноценного функционального кода. Это событие положило начало еще одному глобальному прорыву практической агравиталистики – изучению свойств так называемых пустотных функций. Все началось с, казалось бы, неожиданного открытия, которое впоследствии стало называться феноменом "пустотной дефектации".

Предположим, два объекта манустральной и аркарной природы, находясь каждый в своей ипостаси, решили предпринять контакт с целью обменяться информацией. М-объект транслирует информацию в двоичном диапазоне АДФС и принимает, соответственно, только двоичный диапазон. А-объект транслирует и принимает информацию в двоичном и третичном диапазонах. Что получается в результате? Объект М, передавая полную информацию, бывает интерпретирован лишь наполовину. Объект А, доводя до цели только половину своей информации, бывает интерпретирован полностью. Гипотетический манустрал, наблюдая сквозь пустошь аркарную природу, воспринимает ее адекватно своим возможностям восприятия, не пользуясь услугами Е-инфополя. Весь прочий скрытый (третичный) диапазон существует как бы на подсознании. Он не влияет на полученную картину аркарного мира, но дает возможность построения бессчетного количества виртуальных миров подсознанием наблюдателя. Обитатель же аркарного измерения, наблюдая сквозь пустошь бытие манустрала, невероятно мучается от периодически исчезающих и неизвестно откуда возникающих картин и предметов. Если? конечно, функция манустрала располагает материальным реквизитом. Из этих самых дефектаций возникают все на свете манустральные проблемы: и циклические провалы, и пустоши, и физическая неуловимость этих, с позволения сказать, эфемерных образований. А также вполне резонный вопрос: как с этим бороться? Скажем, манустралу, чтобы комфортно себя чувствовать в контакте с аркарной функцией, надо, очевидно, найти способ включиться в Е-инфополя, тем самым стабилизировав свое восприятие. С партнером из Ареала вопрос сложнее. Единственная реальная возможность – грамотно вычисленный угол дегеона (функциональный код). То есть фактически никакой. Исключение может быть лишь в случае доброй воли принимающей стороны. Если таковая воля существует, манустрал, встав за пульт управления АГ!, без усилий настроит прибор нужным образом. Потому что этот код – эта частота АДФС – заложен в его природе как код ДНК. Проблема лишь в том, что такой манустрал может настроить агравитацию только в своей родной частоте. Тогда как заурядная мадиста способна улавливать частоты в любых диапазонах. Ведь в природу этой твари заложен сам принцип идеальной, универсальной агравитации. В процессе достижения такого рода совершенства цивилизация пока еще не поднялась с горшка. Но в культурной традиции Ареала пока что не принято приглашать на работу мадисту.

Глава 5

– Эссима? – Импульсы связи растекались теплыми волнами в замороженном пространстве отсека. Транзитная ветка выбила корабль в буферное пространство, отделяющее систему Альбы от прочего бытия. Центральный диск зафиксировался, бортовые антенны уловили фарватер. За время путешествия Эссима не притронулся ни к одной панели, ни на секунду не поднялся с ковра. Управляющее оборудование корабля со времен плена пребывало в состоянии глубокого "анабиоза".

– Эссима, – настаивала связь коприанской базы. – Он что, гаденыш, исчез с борта?

– Он здесь, – ответил за хозяина бортовой компьютер.

– Уснул? – уточнила база.

– Нет, не уснул.

Корабль выполнил тормозной маневр, погасил наружную защиту и потянулся к маяку Зенона, как дохлая рыба на крючке. Темный купол отсека зажегся узорами созвездий, среди которых шуршала крыльями динамичная псевдоформа – бессовестный компромисс между бесконечной памятью манустрала и беспросветным склерозом блудного сына Вселенной. Эссима ждал, когда над горизонтом диска всплывет перекрестье пяти ярких звезд в кольце туманности – созвездие Беглецов. Соплеменники называли его "воротами Ареала", потому что там, над сердцевиной креста, потерялись последние позывные похищенной пришельцами "молнии". Именно туда провожали с надеждой первых альбианских звездоходов. Этим путем Эссима впервые покинул планету, когда почувствовал в себе силы встать у пульта. По ту сторону ворот мироздания он собирался понять, почему обитатели подземелий, способные управлять "молниями" богов, оказались бессильны осмыслить процесс, пролегающий от рождения к смерти. Почему он, зажатый между двумя сечениями бытия, никогда не приблизится ни к одному из них. Почему он, прожив бесконечность, каждый раз боится открыть глаза, чтобы все не пришлось начинать сначала. И каждый раз, когда созвездие Беглецов возникало на альбианском небе, его сердце сбивалось с ритма, а душа устремлялась прочь...

Арка молочной туманности то поднималась на панораме, то проваливалась ниже уровня диска. Траектория полета выглядела импульсивно. Принимающий навигатор явно боролся с помехами агравитации. Эссима пытался на глаз определить свою координату по искажению буферного "мешка". От базы Зенона его отделял один пролет КМ-моста, но агравиталисты опасались использовать мосты вблизи рабочих объектов, предпочитая риску нудные церемонии ручного пилотажа. Даже здесь Эссима чувствовал себя пленником Копры. Дважды пленником в оболочке корабля, готового лететь в еще более жесткую клетку.

– Эссима! – домогался Зенон.

Но Эссима жил иной жизнью, в которой не реагировал на звуки и не водил корабли. Он с трудом понимал смысл происходящего и различал вокруг себя только небо, расчерченное крестом пяти звезд и фигуру Кальтиата, преследовавшего парнокрылую псевдоформу. Насекомое спасалось от творца короткими "перебежками", унося на крыльях светящиеся пары атмосферных газов.

– Ты подумай... – изумлялся Кальтиат, – они все еще летают.

База Зенона имела вид неприступного бастиона. Каждый агравиталист, в силу профессиональной специфики, стремился обезопасить от себя окружающий мир. Зенон в этой сфере имел статус дилетанта, и все его действия носили непременный отпечаток самоотверженного усердия. Объект исследования находился в жесткой изоляции от планетарной системы. Тело планеты опоясывало несколько уровней защитных сфер. Полюса были зафиксированы в магнитном поле, не допускающем естественного вращения. Контур экватора по дальней орбите стягивал силовой пояс, словно Альба была не космическим телом, а грудой взрывчатки, способной разнести вдребезги окрестное хозяйство. По контуру ближних орбит крепилось несколько пирамидальных контейнеров, способных вместить в себя средних размеров технопарки. Их присутствие казалось Эссиме совершенно излишним, если только Зенон не собирался складировать в них весь альбианский песок, чтобы лучше обозреть "латентное пространство" планетарных туннелей. Как бы то ни было, но техническая мощь оппонента впечатляла и ужасала чрезвычайно до той поры, пока Эссима не представил себе экса за пультом агравитанта. Его хохот спугнул насекомое и обрек Кальтиата искать эту тварь в беспорядочном ворсе ковра до наступления апокалипсиса.

По всем признакам, Эссима недооценил масштабов интереса всемогущего информационного монстра к своей загадочной персоне. Он не мог понять смысла многоуровневых страховочных нагромождений... "Кто-то кого-то почему-то здорово опасается, – думал он, – и совершенно правильно делает". Альба сияла розовыми лучами переменной агравитации, как светится пузырь контейнера в неисправном КМ-лифте. В этом состоянии база без труда контролировала ситуацию. Только в этом состоянии и контролировала. При малейшем смещении планета ускользала в провал. Узлы генерационных станций захлебывались от перегрузки и сияли протуберанцами в верхних слоях атмосферы. Треугольные грани грузовых пирамид отбрасывали блики в буферное пространство и мешали сосредоточиться на их содержимом.

Сначала Эссима был уверен, что контейнеры пусты. По манере креплений, вращения, расположения на орбите позади генерационных узлов – все говорило о том, что свободное пространство гигантских резервуаров накачано газом. Но одна из пирамид "подмигнула" альбианину, и тот, ни слова не сказав, исчез, едва корабль пересек границу парковочной зоны технопарка.

Зенон встретил у лифта одинокого Нап-Кальтиата с выражением искреннего понимания и глубочайшего сочувствия.

– Мир летит кувырком, – сказал экс, – наш друг упивается гримасами лицедейства. Мир рушится – он созерцает пантомиму агонизирующей псевдоформы. Мир разбивается вдребезги, он аплодирует полету жука.

В невесомости затемненного пространства пирамиды висел деревянный парусник, едва касаясь килем четырехгранной площади. Его долговязая мачта тонула в темноте, предела которой не было видно. Его широкие бока с рядами пушечных бойниц похрустывали и попахивали сухой древесиной, а винты хищно поблескивали кривыми лопастями, разрисовывая площадь узорами плавающих отражений. В бассейне преломленного света Зенон обнаружил Эссиму, прилипшего подошвами к площади у лезвия киля.

– Мы предполагаем, что обнаружили галеон, – сказал Зенон.

– Ничего удивительного, – ответил Эссима и толкнул киль. Судно задрожало, затрещало, заметалось лучами по площади, но вскоре поймало баланс и стало совершать ритмичные движения маятника, рассекая плотный газ перед носом альбианина металлической оконечностью брюха. – Каждый пришелец, едва увидит летающую лодку, радуется, что нашел галеон. В древних языках все свободно плавающие суда назывались фрегатами – от пустой парусной доски до мертвой планеты.

Зенон приблизился к своему неподвижно стоящему собеседнику, наблюдающему движением киля, словно ритм вселенского маятника.

– Ваша история несуразна, – заявил экс, – мифология нелепа. Попытки выстроить на альбианском материале жизнеспособную фактуру выглядят абсурдно. Тем более в манустральной среде. Из этой дыры не вынырнет и кусок бревна, а ты утверждаешь, что искусственный заповедник вышел из провала цивилизацией, способной заменить Аритабор.

– А что архивам известно о судьбе бонтуанцев-основателей? – спросил Эссима и затылком почувствовал, как поставил оппонента в неловкое положение. За время паузы Зенон мог успеть проанализировать миллион вариантов ответа, но истина невидимым образом уже присутствовала где-то рядом в единственном экземпляре.

– Об их судьбе, – сообщил Зенон, – до сей поры ничего не известно. Есть основание полагать, что и в дальнейшем прояснения не предвидится.

– Вот, – улыбнулся Эссима, – и в вашем благонадежном мироздании есть возможность с концами провалиться.

– Они старались реставрировать древнюю историю Аритабора. У вас нет даже самостоятельной матрицы развития...

Эссима остановил рукой маячащее лезвие киля, и корабль затрясся в конвульсиях, рассылая акустические волны в полости пирамиды.

– Тебе удалось поймать фрегат, – сказал он, резко переходя на деловой тон, – а значит, раскрутить Папалонскую эру...

– Похоже на то, – подтвердил экс.

– В чем же проблема?

– Смещение началось именно в этот период. После Папалонской эры я натыкаюсь лишь на мертвые артефакты. Твоя задача – пройти переменный манустрал, оставаясь в контуре агравитации до тех пор, пока я не построю полный функциональный код, достаточный для контакта.

– Контакта? – удивился Эссима. – Ты хочешь отправить меня в преисподнюю, дабы убедиться, что я жив? Или вычленить из меня астральное тело, чтобы увериться в достоверности сущего?

– Даже не мечтай об этом, – предостерег экс хитрого альбианина. – На этот раз я глаз с тебя не спущу. Я последую за тобой повсюду. Даже если от тебя останется астральный субстрат, не рассчитывай, что таким образом ты сможешь выйти из-под контроля.

– Прекрасно, – согласился Эссима, натягивая перчатки, – чтоб тебе удобнее было преследовать меня, сделай-ка для начала векторную гравитацию палубы.

– Зачем? – не понял экс.

Но Эссима уже уперся подошвами ботинок в металлическую плоскость киля и, поймав магнитный эффект, бодро пошагал вверх.

– Что ты собираешься сделать? – воскликнул Зенон, но Эссима уже преодолел киль и карабкался по доскам днища. – Эссима! – пытался остановить его Зенон. – Ты утратил рассудок. Впрочем, вряд ли ты когда-либо им обладал. Для того чтобы участвовать в проекте, тебе придется ко всему относиться серьезно, в том числе к самому себе.

Пальцы альбианина схватились за нижний выступ бойницы, и вскоре реплики экса утратили видимый адресат, стали относиться скорее к общей сути проблемы, нежели к конкретному индивиду.

– Невежды! – громко произносил экс. – И самодуры есть та универсальная разрушительная сила, перед которой не смогут устоять даже самые твердые основы познания. Обладатель такого оружия может претендовать на любое наследство, даже если это сама цивилизация...

Голова альбианина возникла из темного трюма близ пушечного ствола.

– Послушай, экс, – сказала голова, – когда ты пригласишь меня в Аритабор, тогда и будешь сам выбирать транспорт.

Глава 6

Пирамида окунулась брюхом в стратосферу. Ее нижняя площадь погасла и растворилась. Вверх полезла желтая масса маслянистого облака. Фрегат оцепенел. Первобытная тишина космического вакуума расперла пространство. Киль опускался в туман. Влажные хлопья обволакивали борта судна. Зенон сделал шаг к мачтовым трапам, но Эссима удержал его и заставил прижаться к перилам. Они стояли на капитанской площадке, подпертой колоннами, а жирные пенки тумана подбирались к нижней палубе. Контейнер уползал вверх, уступая жизненное пространство альбианскому свету.

– Останови, – встревожился Зенон и поглядел на манжет, чтобы убедиться в герметичности своего костюма. – Это "манустральный газ". Теоретики говорят, что он способен растворять биологические субстанции...

– А практики подтверждают, – согласился альбианин. – Так что не суетись. Чем больше дергаешься, тем жиже получишься на выходе. – Он взялся руками за подвязки канатной лестницы, ведущей к мачте, отрезав эксу последний путь к спасению.

– Мы можем легко обойти скопление, – предложил Зенон.

– Да, – согласился Эссима, – повернуть к базе, выйти в буфер и дать деру без оглядки до самой Копры. Может быть, это самая безопасная дорога к манустральным контактам, но там я тебе не попутчик.

Желтая "вата" уже поднималась к вершинам колонн. Зенон не спускал глаз с манжетных индикаторов, которые зашкаливало от сигналов биологической тревоги.

– Это тебе знакомо? – издевался Эссима. – Ощущение неуправляемой пустоты, предчувствие бесконечности, за которой смерть кажется пределом желаний. Разве не от этих воспоминаний ты бежал из Аритабора?

– Я избавился от воспоминаний не для того, чтобы к ним возвращаться, – ответил экс.

– Тогда зачем связался с Копрой?

Не получив ответа, Эссима демонстративно возвысился на шаткую "ступень" каната. Ботинки экса погружались в бездну. На поверхности оставалась плавающая ограда капитанского мостика, черная мачта в лохмотьях веревочных трапов да сопла, надувающие горячим воздухом небесные паруса.

– Торопишься доверять каждому, кто защитит тебя от воспоминаний, – слышал Зенон. – Но отказываешь своей цивилизации в праве делать то же самое. Может, Ареалу пошла бы на пользу потеря аритаборских архивов? Твоя природа также несуразна и противоречива. Но, в отличие от моей, еще пугается сумеречных состояний. Пугается, значит, есть что терять. Например, густую кондицию в луже манустрального хаоса... – голос путался, отдалялся и вскоре растворился в числе прочих проявлений "сжиженного" мироздания. Желтые капли покрыли маску Зенона и парализовали противотуманный эффект неожиданно ярким преломлением света. Когда мутный занавес поднялся над корпусом фрегата, все до единого приборы костюма отказались работать. Внутреннее жизнеобеспечение едва реагировало. Очень вяло, но отзывались системы внешней магнитной защиты, предохраняющие от ударов и потери гравитации. Все остальное оснащение можно было смело выбросить за борт. Да и сам некогда приличный скафандр выглядел так, словно его пропустили по пищеварительному тракту.

Корабль погружался в пространство кристально чистого неба между двух непроницаемых слоев тумана. Пока Зенон старался распознать уровень грунта под нижним слоем, Эссима устраивал эффектное раздевание у капитанской рубки. Он сбрасывал вниз один за другим защитные аксессуары навигаторской униформы, от перчаток и поясов до шлема-протектора, герметизирующего главную часть разумного организма от неприятностей враждебной среды. С таким же демонстративным наслаждением альбианин вдохнул полные легкие ледяного разреженного воздуха, от которого непременно сдохла бы рафинированная тварь ареала. Самое время было лететь за борт "гравитационным" ботинкам. С аналогично показным безразличием Зенон взирал на это бесстыдство и мечтал запереть распоясавшегося аборигена в одной из самых мрачных и вонючих ячеек фрегата. Но абориген нашел в себе мудрости не тронуть ботинки, а вместе с ними оставил в покое и нательный комбинезон, прикрывающий первозданную наготу, дабы не смущать зрелищем творение древних папалонских корабелов. На этой оптимистической ноте альбианин распечатал "шкаф" со скрипучей механикой, примыкавший к капитанской площадке, и стал раскручивать просаленные лебедки колес. Фрегат затрясся и повернул нос. Зенон схватился за перила и только теперь заметил под корпусом судна длинную вереницу летучих фрегатов, уходящих в нижний туманный пласт. Корабли располагались по траектории изогнутой линии, выдерживая равномерные дистанции относительно друг друга, словно отражение в зеркалах. Их формы были также зеркально идентичны, а движения синхронны.

– Надо погасить трансляцию, – крикнул он, но Эссима, отказавшись от внешней защиты, был глух к его радиоакустике. Из верхнего пласта тумана уже проклюнулся киль следующего транслянта. Зенон тронул альбианина за плечо. – Ты не собираешься избавиться от шлейфа?

– Он мне не мешает, – ответил альбианин, упираясь в тугое колесо.

– Помочь?

– Справлюсь.

– Уж постарайся. Ты отрезал мне связь с базой. – В доказательство Зенон продемонстрировал безжизненные приборы на манжетах.

– Связь в порядке, – успокоил его Эссима, – только боюсь, что в этой временной дуге базы еще не было в проекте. – Он с новой силой налег на рукоятку колеса.

– Что ты хочешь сделать, в конце концов?

– Вытащить парус.

– Зачем? Мы и так еле падаем.

– Ну, даешь! – удивился альбианин. – Ты прямо как Кальтиат. Проблема не в том, чтобы упасть быстро, а в том, чтобы попасть в цель. Корабль с парусом, милый аритаборец, в отличие от корабля без паруса, сам знает, куда ему плыть.

– Ты хочешь встать на траекторию, по которой это судно ходило в анголейскую эру?

– Вот именно, – обрадовался альбианин, – но, похоже, механика заржавела.

– Пусти-ка... – Зенон взялся за гладкий рычаг, уперся подошвами в тумбу, на которой крепилось тяговое устройство, и применил физические резервы организма к одному решительному нажиму. Рычаг хрустнул и остался в руках экса. – Похоже, ничего не получится...

Эссима сбежал вниз, свесился за борт палубы и, счастливый, вернулся на мостик.

– Получится, – сказал он и полез в механический отсек. А Зенон, спустившись взглянуть на караван, увидел у границы нижнего тумана распущенные белые шары, заслоняющие собой корпуса фрегатов.

"Что ж это за "временная дуга"?" – подумал он и еще раз поглядел на приборы. Его затея медленно и с чувством проваливалась ко всем чертям. Еще немного – и к тем же чертям она будет лететь под белым парусом, любуясь видами поздней альбианской фактуры. А еще немного погодя он вернется на Копру и объяснит самому себе, каким образом разумный и грамотный специалист по манустральным контактам, находясь в здравом рассудке и непоколебимом намерении, смог два раза подряд купиться на один и тот же дешевый фокус со стороны своего подопытного объекта.

Палуба качнулась. Зенон удержал равновесие, но потерял мысль. А с ней и мрачные предчувствия о будущем науки манустральной агравиталистики. Огонь зашумел в соплах, над кораблем раздувалось бесформенное тело скомканной парусины.

– Это то, что ты хотел? – услышал он над собой голос счастливого альбианина. – Начало аномалий...

– Да, – ответил экс.

– Именно это ты имел в виду...

– Да, именно это.

Эссима слез с мостика и недоверчиво приблизился к эксу.

– Именно начало провала... – он нашел глаза собеседника под маской и с точностью уловил взгляд, демонстрируя сверхъестественное свойство ясновиденья сути явлений сквозь непроницаемые формы вещей. – Неужели это так просто, – спросил он, – все забыть...

– Элементарно просто, – невозмутимо ответил экс.

Белый шар заслонил верхний обзор, а с ним и длинную вереницу манустральных транслянтов. Нижние двойники были видны лучше, но Зенон предпочитал не злоупотреблять зрелищами такого порядка. Из личного опыта созерцания агравитационных парадоксов он не извлек ничего ценного. Разве что ощущение собственной бессмысленности в самодостаточной природе Естества. Он предпочитал любоваться Эссимой, который проворно лазал по лестницам, расправляя канаты, замерял температуру паруса и уровень топлива в резервуарах судна, манипулируя древней механикой, как настоящий мореход. Зенон даже позволил себе блеснуть эрудицией и предположить, что его капитан имеет ярко выраженные признаки самутийской породы.

– Вот тебе раз, – удивился Эссима.

– Кажется, самутийцы знали толк в судовождении.

– Ах, вон оно что...

– Видно, что не салага...

– Кто?

– Что ты, говорю, не вчера за это дело взялся.

– Верно, – согласился Эссима, – сегодня. Надеюсь, в последний раз. Знаешь, по сравнению с навигацией Ареала эта процедура кажется скучной, – и, утерев чумазую физиономию грязным рукавом, пошел дальше соскребать ржавчину со слипшихся шестеренок.

После очередного профессионального прокола Зенон зарекся с данным конкретным аборигеном без острой необходимости более в контакт не вступать. У него, как у опытного фактуролога, совершенно выпало из головы, что манустрльный двойник может не помнить предыдущего опыта. Ему, как чрезвычайно грамотному агравиталисту, не показалось естественным, что продукт манустральной природы обладает интуитивно-рефлекторным способом восприятия, иногда превосходящим аналогичный нажитой опыт качественным разнообразием. Чтобы отвлечься от позора, он уставился вниз и сконцентрировался на том, что скрывалось в недрах нового туманного пояса планеты. Надеясь там, в жизнепригодном пространстве термосферы, обнаружить объект, более пригодный для контакта.

Чем ближе к грунту, тем плотнее прижимались друг к другу слои облаков, тем небрежнее экс относился к необходимости замирать, погружаясь в туман. Его природный "высотомер" подсказывал, что Альба не может иметь такую высокую атмосферную оболочку, а значит, трансляционный эффект агравитации потихоньку делает свою черную работу. Его аналитический рассудок допускал, что это погружение может происходить бесконечно. В конце концов, его гораздо больше мучило непонимание того, каким образом экспедиция вывалилась из-под контроля базы. Он должен был это понять. В противном случае все последующее времяпровождение на борту фрегата имеет смысл не более чем зрелищная экскурсия.

В раздумьях он не заметил исчезновения транслянта. Под килем уже не маячила ватная масса. Это был настоящий океан. Гладкий и безветренный, без островка и камня. Зенон не поверил глазам и правильно сделал. Чем ниже опускался фрегат, тем больше темные воды океана напоминали верхушки древесных крон. Поверхность уже не сияла матовым блеском, а напоминала войлок, приятный на ощупь. Это неожиданное телесное ощущение настигло экса даже под слоем защиты, но экс не поверил ему и снова оказался прав. Тяжелый корабль, достигнув изменчивой поверхности планеты, стал оседать на дно, поднимая над бортами стены неподвижной водяной скважины. Парус накрыл сопла горелок и запутался канатной оплеткой в механике верхней палубы. Эссима успел погасить огонь, но хруст и скрежет сжатого корпуса носили воистину вселенский масштаб, словно корабль готовился сломаться пополам, изрыгая из себя струи горячего воздуха. Эти струи нарушали глянцевую поверхность водяных стен, и пространство, пробитое падающим фрегатом, словно завернулось спиралью до верхушки небес.

– Уйди в трюм! – крикнул Эссима, но Зенон не торопился покинуть палубу. Именно здесь и сейчас творилось самое интересное, о чем только смел мечтать практикующий агравиталист, погружаясь в противоречивую природу манустрала, – поимка за сокровенное нутро неуловимой ипостаси. Именно то, что Копра неоднократно стремилась свершить в отношении Аритабора, но не обладала достаточной решимостью. Он не мог отказать себе в удовольствии лично наблюдать, как аморфная среда переменных состояний оболочки грунта зафиксируется в живом планетарном ландшафте, в логическом порядке бытия, присущем всему живому. Завороженный экс жадно впитывал в себя происходящее, не реагируя на призывы к благоразумию. Как вдруг из стоячей воды ему под ноги вылетела пучеглазая рыба и сбила с ног мощным ударом хвоста. В один миг исследовательский азарт уступил место позорному инстинкту самосохранения. Зенон успел закрыть обзорную маску раньше, чем Эссима навалился сверху и стал живой защитой от стихийного контакта.

– Уйди! Спустись в трюм! Не смотри в ее сторону!

Рыба развернулась в прыжке, перелетела через них, окатив брызгами, но альбианин столь же проворно отвернул шлем экса в безопасную сторону.

– Никогда не надо глядеть на мутную воду.

– Куда же мне глядеть? – удивился экс, уползая за опору капитанского мостика. – Кругом сплошные мутные воды.

– Внутрь себя, – сказал альбианин, – самое важное происходит там.

Время в системе фрегата резко опережало течение времени окружающего пространства. Это было видно и понятно даже начинающему первопроходцу. Все, что происходило на границе этих потоков, могло иметь непредсказуемый эффект. Укрыться в трюме – было едва ли не самым разумным способом предохранить себя от всякого рода неожиданностей. Но время в системе "Зенон" поворачивалось еще медленнее. Сигнал от мозга к ботинкам шел по траектории еще более мутной, поскольку экс все это время старался вспомнить себя в дебрях доисторического Аритабора. Водил ли он воздушные фрегаты сквозь толщи воды? Приходилось ли ставить корабль на траекторию, которая была предписана и пройдена миллионы лет тому... Каким образом он улавливал течения в застывшем пространстве воды и почему они назывались "небесными" даже на самом глубоком дне океана?

Небо захлестнули волны, сомкнулись над оконечностью мачты. Водяные гирлянды повисли над палубой зарослями сталактитов.

– Теория небесных течений, – произнес Зенон в назидание альбианину, занятому узлами парусных кантов, – и философия небесных течений, – уточнил он. – Утраченные понятия в теории познания древнего Аритабора.

Однако время в системе "Эссима" шло в совершенно ином направлении. Он готовился снова зажечь горелки и не желал совмещать работу с дискуссией.

– Фактически, – продолжил Зенон, – это приемы распознавания агравитационных траекторий, которые давали возможность управлять манустралом без помощи современной техники. Посредники угадывали эти линии по направлениям песчаных волн, оставленных ураганом, – он сделал красноречивую паузу.

– И что? – спросил Эссима.

– Эти навыки оказались утраченными на уровне протоинформатек.

– Может быть, этой утрате цивилизация Ареала обязана своим существованием?

– В своем нынешнем виде, безусловно. Но я хотел спросить не об этом.

– А о чем? – оставив собеседника в раздумьях, Эссима полез в трюм, поправлять обугленные фитили. Сталактиты водяных струй почти приблизились к мачте, как вдруг померкли, словно окаменели и стали похожи на серый известняк. Фрегат оказался внутри пещеры. Винт туго тянул вперед, каменная масса рассекалась килем, как жирная глина. Но не красоты подземелий занимали воображение экса. Он ждал, когда Эссима, наконец, вынырнет к нему, и, утратив терпение, вскоре сам полез в кочегарку.

– Так о чем речь? – недоумевал альбианин.

– Фактически, – повторил Зенон, – о функциональном коде, заложенном в планетарное естество. Вопрос лишь в умении дешифровать этот код.

– Конечно, – подтвердил Эссима, – с какой стати посредники загостились бы у вас, если б не утратили код дешифрации?

– Еще интереснее, каким образом они обрели его снова? Не догадываешься ли, альбианин?

– Нет, – категорически ответил альбианин и решительно пополз за масляный маховик, раскачивающий систему подачи топлива.

– Откуда и куда плывут эти корабли без богов и альбиан? Как же ты сам ориентируешься в этом хаосе?

– Ты еще не понял? – черные глаза альбианина хищно блеснули из темноты. – Хаос – это я сам.

– Если ты притащил меня сюда, значит, в этом хаосе чего-то не хватает. Или ты перестал ориентироваться в себе самом? Как ловишь небесные течения ты?

– Как видишь, – ответил альбианин, – мы умеем хранить архив. Хоть ты и не веришь в бонтуанские эксперименты.

– Хочешь сказать, – усомнился экс, – из ваших "библиотек" никогда не пропадала информация такого рода?

– Никогда.

– Бред.

– Клянусь.

Зенон недоверчиво поглядел в честные глаза оппонента.

– Нет, я не верю в бонтуанские эксперименты, – подтвердил он, – и клятвам твоим тоже не верю.

Полоса света прорезала окно в альбианские подземелья, и застоявшаяся вода поднялась из недр, хлынула вперед, унося на себе корпус фрегата. У свода пещеры течение казалось бешеным, киль скрежетал по дну, и парус, наполняющийся горячим воздухом, заносило и цепляло оплеткой за острые выступы стен. Корабль прошел под сводом впритык, едва не повиснув над пропастью на связке канатов. Деревянный корпус, сорвавшись с водопада, на мгновение замер над бездной. Канаты сдавили шар, превратив его в мятую грушу. Петли крепления затрещали. Фрегат ожил, напрягся деревянными мускулами, почувствовал себя чем-то более значимым, чем реликтовое ископаемое.

– Гравитация! – воскликнул Зенон. – Планетарная гравитация. – Словно мечтал об этом необыкновенном ощущении. Он сбежал на нижнюю палубу по скрипучим ступеням. Вокруг все звенело и гудело, выло и вибрировало. Шар обретал упругость, тянул вверх, винты разворачивали корпус, горелки выстреливали искры с языками пламени. Падение сменилось мягким покачиванием в порыве настоящего ветра.

– Взгляни туда, – окликнул его Эссима.

На перилах палубы примостились три белые птицы с мясистыми носами на сморщенных мордочках. Твари с невероятным любопытством и вожделением наблюдали пришельца, закованного в грязный защитный костюм. Не исключено, что с тем же проницательным вожделением эти представители первобытной фауны наблюдали содержимое какого-н