ирина ванка          

фантастические тетради

• вторая тетрадь

посредники

УЧЕБНИК

ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ

"...Хранитель мой милосердный, я больше никогда не увижу Летаргических дун, странствующих сквозь слепую бездну времени и пространства. Будь проклят тот миг, когда я впервые осознал неизбежность своего апокалипсиса и то, что Природа сама, из собственной суеты и одиночества сотворила себе священную блажь, именуемую искусством, и ввергла в помешательство разум, с ним соприкоснувшийся. Ибо тот, кто видел Летаргические дуны, сотворенные никем из ничего, странствующие из бытия в небытие по одной лишь Природе ведомым дорогам бесконечности – обречен на безумие. Теперь я понимаю, что искусство – обратная сторона смерти, отрыв от логики бытия; то, что ни один мудрец не возьмется растолковать, побоявшись прослыть глупцом; то, чего не должно быть, но есть... но существует – первый решительный шаг к концу мироздания. Будь проклят тот миг, когда я впервые его совершил; будь проклят тот миг, когда я понял, что безумен..."

Из предисловия к 4-й Книге

Искусств, написанного

странствующим безумцем

Фидрис-ом-Муком.

Термин "дун" не имеет прямого аналога ни в одном из языков Земли. Он обозначает явление, похожее на выброс галлюцинагенного вещества (поля), природа и смысл которого имеет различные толкования. Это не галлюцинации в нашем понимании этого слова. Это устойчивая "картинка", одинаковая для всех наблюдающих, имеющая конкретную форму, строго очерченные границы и ни в коем случае не плод индивидуального (внутреннего) воображения, скорее воображения внешнего, вызванного не реакцией психики на непривычные воздействия, а напротив, воздействие психики на особые волновые поля. Эти воздействия не универсальны и встречаются крайне редко, далеко не у всех рас. Только при наличии необходимой внешней среды и способностей психики этой средой манипулировать. Не стоит углубляться в историю открытия явления и эволюции, в результате которой оно сделалось чем-то средним между способом медитации, искусством и видом спорта. Стоит лишь заметить, что термин в Ареале прижился и нашел богатое применение к чему угодно, только не к своему первоначальному смыслу. В этой главе, в частности, "Летаргические дуны" носят смысл совершенно иной. Но с легкой руки Фидриса термин "дун" накрепко прилип к явлению и уже миллионы лет существует в таком виде.

Природу Летаргических дун, описанных в 4-й Книге Искусств, невозможно исследовать никакими традиционными методами. Но находятся уникумы, способные их постичь своим особым чутьем. После таких экспериментов над собой они лишаются рассудка либо исчезают, оставив после себя описания непохожих впечатлений, будто речь идет о разных вещах. Эти трактаты мало кто воспринимает всерьез. Но находятся другие чудаки, которые, впадая в транс, пытаются их толковать и толкуют до полной смысловой совместимости. Но толкование разных авторов, как любое вторичное искусство, оказывается еще более путано и разнолико. Эти чудаки способны всю жизнь скитаться по ареалу в поисках Летаргических дун, но мало кому из одержимых удается достичь результата. Точнее сказать – никому. На редкие явления везет обычно случайным "прохожим". Одним из таких... случайных был Фидрис-ом-Мук.

Описания Фидриса пока что наиболее ясное свидетельство очевидца, который, сделав над собой усилие и, абстрагировавшись от эмоций, оставил более-менее пригодную для восприятия картину явления. В своем предисловии к 4-й Книге он утверждает, что это ни что иное, как форма существования внепространственной* субстанции. (*В.-п. субстанция – особое видимое состояние вещества в межуровневых пространственных промежутках. Уровни упоминаются в 8-9 ступенях шкалы Дуйля, их смысл будет рассматриваться в последующих главах учебника). В.-п. субстанции (материи) в чистом виде вроде бы как не существует, а способа ее исследования – тем более. Да и сама в.-п. "материя" – понятие скорее гипотетическое. Но Фидрис лично наблюдал, более того, вычислил градус ее отклонения от условно нулевого пространственного Уровня. Величина оказалась ничтожно мала, но скопление в.-п. вещества занимало объем средней величины галактики, включая в себя миллиарды небесных тел, не связанных никакими физическими законами, их перемещение в пространстве имело скорее дискретные свойства, однако прагматик Фидрис увидел в этом проявление чистого искусства, прототипа искусства. Скептики же, анализировавшие его материалы, не нашли в них ничего, кроме аномалии, начиненной мощнейшим психоэнергетическим зарядом, который и становится, по их мнению, главной причиной помешательства, а вовсе не то, что предстает взгляду очевидца.

На одной из планет аномалии Фидрис обнаружил гигантских размеров ворота, обрамляющие вход в подземный коридор. Сами ворота, высеченные из камня скалы, были пределом архитектурного совершенства. Их форма создавала иллюзию искажения, а грани меняли очертания с разного угла зрения. Эти очертания порой не имели смысла в трехмерном пространстве, а при увеличении "картинки" наблюдатель испытывал сильное головокружение. Неоправданно огромные размеры ворот способны были пропустить навигаторский болф. Фидрис пытался приблизиться к ним, но каждый раз попытка не удавалась, и он пошел на эксперимент: прежде чем начать приближение, он зафиксировал координаты своего корабля в пространстве. И с этих координат в сторону цели корабль не сдвинулся ни на градус. Будто Вселенная вращалась вокруг него с задаваемой кораблем скоростью, но планета, цель и сам корабль оставались неподвижны. При этом показатели скорости проходили самые чудовищные диапазоны – малейшее искажение пространства могло оказаться роковым, но ни единого искажения в зоне Л.д. не наблюдалось – корабль держал идеально ровный курс, показатели пространственных координат не менялись.

Фидрис оставил изображение этой архитектуры, которое, по его мнению, не передает и тысячной доли великолепия оригинала. Это дало повод скептикам-исследователям материалов усомниться в адекватности передачи света и расстояния аномалии. Но даже это голографическое изображение произвело впечатление. Оно было помещено в один из архивов Ареала, однако вскоре помутнело и стало стремительно исчезать. С него поспешно было сделано несколько вторичных копий, но восстановить голограмму Фидриса не смогли. Вероятнее всего она банально самоликвидировалась, но были и другие версии, касающиеся мадисты... Хотя, собственно, не о них речь. Можно было бы вовсе не вдаваться в конкретику изображений, если бы спустя некоторое время не произошло другое событие, заставившее задуматься и скептиков и единомышленников. Одна из фактурных экспедиций привезла с собой изображение в точности такой же архитектуры, но гораздо меньших размеров, найденной на одной из фактурных планет. Члены экспедиции свидетельствовали, что местные аборигены, не вырвавшиеся даже на орбиту, серьезно утверждают, что это есть центр Вселенной, приблизиться к которому невозможно. Всех пытавшихся это сделать ждала участь помешанного Фидриса: сильные головокружения плюс различные расстройства организма, характерные для местной фактуры, нередко приводящие к смерти. Экспедиция оставила в архиве копию "центра Вселенной", которая прекрасно хранится наряду с мутнеющими копиями Фидриса. Именно по ней психобиологи вычислили расу существ, способных сотворить это чудо и существовать в нем без ущерба для здоровья. И вот что интересно: никакие аналоги этой расы в естественном ареале существовать не способны и ни в какую логическую структуру рас эти существа не укладываются. Казалось бы, теория Фидриса о межуровневых существованиях в лучшем доказательстве не нуждается, однако, забегая вперед, скажу, что Фидрис был не прав. И это роковое заблуждение в свое время слишком дорого обошлось адептам сомнительно доказуемых теорий. Впрочем, это не единственное потрясение, доставленное Фидрисом цивилизованному Ареалу, он привез с собой целую галерею Летаргических дун; все они с одинаковым успехом мутнели и действовали на нервы исследователям, но аналог в фактуре был найден только "воротам". Пока, во всяком случае.

Одна из интереснейших гипотез, объясняющих природу Летаргических дун, была предложена инженерами-информационщиками. Они предположили, что внепространственная "материя" здесь совершенно ни при чем, вся дело в Е-инфополе. Это очень похоже на самопроизвольный выброс информации, создающий помехи в структуре ЕИП. Но физической природы растолковать не смогли – сбивали с толку мутнеющие копии: если это всплески ЕИП, давшие осложнения на психику Фидриса, копий быть не могло. Если же осложнение оказалось столь сильным, что Фидрис ухитрился сделать копии с собственного воображения – они должны искажаться, но не мутнеть.

Глава 1

Предчувствия подводили Матлина всегда и везде, но только не на этот раз. Технопарк он узнал сразу, даже, несмотря на то, что едкий оранжевый туман на схеме не был обозначен, а местонахождение существенно отклонилось от своих прежних координат. Он был уверен на все сто: это то самое место, где он впервые открыл глаза и немедленно пожалел об этом. К этому, ничем не примечательному технопарку, которых в зоне, должно быть, тысячи, он чувствовал необыкновенный прилив нежности, который должен чувствовать любой нормальный человек к больнице, в которой родился. Вид серого гуманоида по-прежнему не обещал ему эстетического удовольствия, но радость Матлина была столь велика, что никакие мелочи на ее фоне значения не имели.

Суф связался с парком, чтобы скорректировать полет и запросить бокс для посадки, но в ответ пришел запрос на параметры корабля по полной программе и обстоятельное объяснение причины визита.

– Как звали твоего "серого"? – спросил он.

– Не знаю, – признался Матлин, – никак не звали.

– Хоть кто он там?

Матлин только развел руками.

– Гуманоид.

Тянуть связь больше двадцати секунд у навигаторов считалось признаком дурного тона, но и сообщение, отосланное в технопарк, не претендовало на особый изыск: "Серого гуманоида желает видеть волосатый фактуриал". Вследствие чего голова Серого немедленно показалась в бортовой панораме и, внимательно оглядев окрестности, остановила взгляд на одуревшем от счастья Матлине со взлохмаченной шевелюрой и признаками недельной щетине на лице. Со стороны технопарка вопросов больше не поступило, корректор полета пошел на пульт.

Технопарк был устроен по принципу стандартного корабля Ареала: пластами помещений, напоминающих сферическую спираль с меняющейся искусственной гравитацией, характерной для большинства технопарков и с путаными переходами. Трудно было определить, естественная ли это планета так основательно оприходована цивилизацией или АФ-пломба, поддерживающая равновесие системы. Зал, в котором Матлин пережил ужасный конец своей злополучной амнезии, Суф определил одним простым словом, по смыслу похожим на "карантин". Это было место для склада, перевалочного пункта для громоздких предметов, требующих особого контроля и обработки обычно при пересечении рискованных зон. Пользовались им крайне редко. Пустовал он и на сей раз, пока Матлин дожидался визита Серого, а Суф развлекал его житейскими историями об этих карантинных пропускниках и их назначениях, не имеющих ничего общего с его фактурными проблемами.

Матлин много раз представлял себе эту встречу. Все, что он должен был сообщить Серому и все, что должен был у него спросить, намывалось в мыслях многими бессонными ночами и уже являло собой плотно накатанную колею слов, образов из всех возможных поворотов событий. Но действительность оказалась куда более непредсказуемой и первая же фраза Серого выбила его из колеи:

– Я доволен, что мои медицинские опыты оказались успешными.

Ни предмета разговора, ни причины "довольства" Матлин сразу не понял и уже начал сомневаться, о нем ли идет речь, не спутали ли его ненароком... Но серые гуманоиды амнезией не страдали.

– Я прекрасно помню это недоразумение. С того момента, когда инженер обнаружил тебя здесь и принял за бешеное животное. Мы не сразу поняли, что происходит: я часто слышал о подобном явлении, но увидел впервые – типичные признаки саморазрушения мозга. Я не надеялся, что удастся остановить процесс, и постарался облегчить страдания. Кроме меня, к тебе никто не решался подойти. Но если восстановилась даже способность к общению – я очень доволен.

Матлин не стал выводить Серого из заблуждения по части языка, а также сильно преувеличил уровень своей фактуры, прежде чем в общих чертах обрисовать ситуацию и справиться, не было ли с ним второго такого же "бешенного животного"?..

Но сам Серый и такой же серый инженер, нашедший его, были убеждены: "животное было одно. Второго нигде не обнаружено и пропасть на территории технопарка оно ни коим образом не могло. Другой вопрос, гораздо более интересный, как подобное животное смогло оказаться здесь?"

– Только не следует думать, – продолжил Серый, – что я не интересовался этим вопросом. Ты не ориентировался в ситуации, но вел себя слишком уверенно для ранних фактуриалов. Я вскоре пожалел, что не отправил тебя в биологические лаборатории. Но после внезапного исчезновения с маршрута я отказался вообще что-либо понимать: либо все в порядке и ты скоординировался сам, либо случилось непредвиденное. В этот период через карантин прошла всего лишь одна экспедиция. Она не парковалась здесь и работала с грузом прямо с орбиты. Карантин производил консервацию.

Матлин вопросительно поглядел на Суфа.

– Непонятно, о чем речь? – удивился Серый. – Отсек гасил внутреннюю вибрацию предметов для облегчения маневра корабля.

– Я не ослышался? – воскликнул Матлин. – Ведь это может означать только одно – меня хотели убить!

– Не думаю, что не нашлось более простого и надежного способа это сделать, – успокоил его Серый.

– Но я не знаю, что произошло. Я абсолютно ничего не помню.

– Через карантин ничто живое проходить не должно. И то, что ты остался жив, может иметь одно разумное объяснение: ты оказался в зале после того, как режим консервации отработал. Но иначе, как с багажом экспедиции, проникнуть туда нельзя. Возможно, багаж подвергался обработке перед проходом рискованной зоны, и ты находился внутри него. Кто выбросил тебя наружу с такой опасной болезнью и от чего она началась, – трудно судить. Оборудование технопарка здесь ни при чем. Такую цепную реакцию мозга могут вызвать лишь биологические воздействия.

– Что можно узнать о самой экспедиции? О какой рискованной зоне идет речь?

– Непохоже, что речь идет о зоне. Скорее всего, об участке аномалии, проходимом для экономии полетного времени. Мы не задаем клиентам лишних вопросов, особенно, если они не пользуются посадочным боксом. Единственное, что я могу дать, – это точные координаты пространства и времени события, развитие этих координат можно лишь предполагать.

Серый отвел Матлина в диспетчерский пульт и поднял на панораму схему режимов работы отсеков того памятного дня. Волосатый фактуриал в этих тонкостях абсолютно ничего не смыслил, но глядел во все глаза и активно поддакивал Серому, который пытался вычислить приблизительные параметры корабля, руководствуясь исключительно манерой его вращения на орбите. Манера казалась ему нехарактерной для среднестатистического клиента: либо это очень дальнобойный скоростной болф колоссальной мощности, либо... Серый опять отказывался что-либо понимать и повторял каждый раз одно и то же: нестандартный аппарат, нестандартный, ищите прежде всего на стыке рискованных аномальных зон и нестандартных конструкций. Навигатор высочайшего класса! Впервые вижу что-то подобное: ему удалось не оставить своих параметров на орбитальном приемнике, воспользоваться карантином и уйти. Хорошо, что болф необычен, проще будет искать навигатора. Должно быть, у него допуск не ниже восьмого уровня. Навигаторы такого класса все на контроле.

Матлин продолжал энергично поддакивать, отдавая себе отчет в том, что в голове его образовался полный винегрет и, чем больше он слушает Серого, тем меньше вероятность разделить эту смесь на составляющие ингредиенты: от Суфа он усвоил, как таблицу умножения, одну святую школярскую аксиому – навигатора выше восьмого уровня допуска на маршруте засечь НЕВОЗМОЖНО! Как его искать? На каком контроле? Можно ли кидаться на поиски, не имея представления, что произошло и чем это может быть чревато?

– В их школе есть особый закрытый архив, – сообщил Серый, – на такого класса машины и на такого уровня навигаторов. Знаю, что выйти на этот архив сложно, но это единственное, что поможет наверняка.

Озадаченный Матлин вернулся на болф, но Суфа на месте не обнаружил. Само собой разумеется, что ни через час, ни через два он не дождался ни его самого, ни какой-либо связи с ним и, не на шутку разозлившись, отправился на поиски. Прятаться Суф умел, но и у Матлина имелись свои хитрости: он вычислил по манжетным координатам его примерное местонахождение, отправился в прямо противоположную сторону станции и не ошибся. Интуиция привела его в небольшой просмотровый зал, состоящий из множества отсеков, оборудованных специальными панорамными столами, позволяющими делать профилактический осмотр и мелкий ремонт на расстоянии. Каждый стол соответствовал посадочному боксу технопарка и давал возможность детально исследовать все содержимое бокса при любых увеличениях. Эти залы считались самыми людными помещениями технопарка, и Матлина неприятно удивило то, что отсеки подозрительно пустовали, а из самой глубины зала доносились звуки еще более подозрительные, которые Матлин для собственного успокоения принял за слуховые галлюцинации. Но, тем не менее, осторожно последовал в направлении источника "галлюцинаций" и еще раз не ошибся. Звуки приближались, усиливались и все больше становились похожими на "Lady in red". Вскоре глазам Матлина предстала умиляющая до слез картина: в одном из диспетчерских отсеков зала штук пятнадцать гуманоидов, собравшись в кружок вокруг смотрового стола, с благоговейным оцепенением вкушали творчество де Бурга.

Заметив Матлина, Суф, без малейшей жалости к публике, извлек запись из воспроизводящего устройства, сунул ее за манжет и, будто ничего не произошло, обратился к своему подопечному:

– Ну, что? Летим?

Гуманоиды медленно и неохотно стали расползаться по делам.

– Как это понимать? – удивился Матлин.

– Не знаю, не уверен, что этот язык вообще следует понимать, но звучит приятно.

– Вместо того, чтоб развлекать коллег, лучше б собрал их и подумал, как можно выйти в закрытые архивы вашей "Альма-матер".

– Запросто.

Вернувшись на корабль, Матлин прежде всего осторожно прозондировал все записи земного происхождения, но ничего не нашел, кроме фрагментов спутникового телевещания, которое вполне могло попасть в память компьютера автоматически, без умысла пилота.

– Чем мне всегда нравились архивы школы, – рассуждал Суф, – так это тем, что даже самая приблизительная информация всегда оказывается точной.

Ответ пришел немедленно: "Опознавательные характеристики болфа идентичны запросу; в интересующий вас период времени он, вероятно, вошел в зону Акруса. Навигатор неизвестен. Уточняющая информация может содержаться в технопарках... (далее следовало перечисление координат технопарков)".

– Черт! – выругался Матлин. – Зона Акруса рискованная или нет? Что значит "вероятно"?

Суф только отмахнулся от него и продублировал запросы по технопаркам, указанным в справке. Практически все они оказались "в десятку". Ответы обнадеживали: "Действительно был, никаких предметов после себя и никакой информации о себе не оставил". По срокам все совпадало. Но когда Суф вывел на панораму схему маршрута похитителя, оказалось, что все вопросы еще впереди. Маршрут представлял собой спираль в направлении от одного технопарка к другому, до конца зоны и обратно.

– Идиоты! – воскликнул Матлин. – Даже я так не летаю! У них что, рулевое управление заклинило? Что за траектория?

– Думай, – остановил его Суф, – думай, как следует, что это может означать?

– Только то, что навигатором здесь и не пахло.

– Что тебе напоминает эта схема?

– Путь пьяного сборщика налогов с работы домой... Или пионерский рейд по местам боевой славы.

Суф не отрывал глаз от схемы.

– Почти угадал.

– Ведь они возвращались несколько раз. Такое впечатление, будто что-то искали.

– Это вполне очевидно, – рассуждал Суф, водя наконечником перчатки по спирали панорамы, – что они искали тебя.

– Но почему они не использовали связь? Зачем делать этот облет, если...

Суф отключил изображение и повернулся к Матлину.

– Значит, у них была причина. И пока мы не узнаем, что это за причина, я бы не советовал тебе усердствовать в поисках. Как бы не пришлось потом мне разыскивать тебя.

Некоторое время они сосредоточенно молчали, зависнув в районе технопарка и не имея ни одной приемлемой идеи, как быть дальше. Потом Суф спохватился и вызвал на связь Серого: "зондировались ли отсеки станции системой "генетический поиск" и если да, то когда?" Ответ поверг их в молчание еще более длительное и сосредоточенное: "Да, "поиск" зафиксирован станцией от объекта с дальней орбиты в следующие сроки...", которые не оставляли ни малейших сомнений.

– В это время ты уже убрался оттуда?

Матлин кивнул.

– Уже сутки как...

Серый послал вдогонку данные генетического кода искомого существа и свои недоумения по поводу того, что искатели не связались с ним напрямую. Естественно, это был генетический код Матлина.

– Как думаешь, Суф, что им от меня надо?

– Думаю, ничего хорошего с тебя не возьмешь. Соображай, тебе виднее... Может, рискнем развернуть их маршрут?

Матлин испытал омерзительный оцепеняющий страх, не имеющий ничего общего с мандражем любопытствующего невежды. Ничего похожего с ним не случалось даже тогда, когда он в полном одиночестве завис на корабле с неизвестным ему маршрутом. Худшее, что ему грозило тогда – бездарная смерть от естественной старости. Теперь же он не мог даже предположить свою участь, если в процессе поиска случайно наткнется на похитителя. Предполагать ему было совершенно нечего, да и не из чего.

Суф развернул маршрут от "Наша-галактики" до зоны Акруса, руководствуясь исключительно собственной навигаторской интуицией, проложил на глаз наиболее вероятную траекторию и где-то за сотой ступенью КМ-транзита поймал-таки искомый предмет по тем же закрытым школьным архивам.

– Он шел с Земли? – спросил Матлин.

– Возможно, но не исключено, что с Марса.

– Нашел время издеваться. Смотри скорей, где он.

Но Суф ничуть не поторопился, напротив, досконально разложил весь доступный маршрут на отрезки и пронаблюдал каждый: корабль возник на границе бонтуанской зоны, вблизи Наша-галактики и шел по курсу аккуратно на них.

– Хороший навигатор, – сообщил Суф, – красиво идет, я б так не смог...

– Какой допуск школы?

– Да погоди ты! В бонтуанской зоне он следа не оставил. Следует предположить, что корабль их...

– Кто такие бонтуанцы?

– Отвяжись! Хороший навигатор идет по маршруту с отклонением на 9 градусов. Его отклонение 2-3, практически никакого. Из зоны твоего любимого технопарка они с тем же отклонением ушли в сторону Акруса и на границе зоны сошли с КМ-сети. Если я прав, их отклонение в Акрусе составит не более 20 градусов – хороший шанс узнать конечную цель маршрута. Надо смотреть саму зону.

– Ты не боишься "зацепить" корабль? Если там прежняя команда, у нее могут быть прежние планы относительно меня.

– Послушай, лягушонок, почему бы тебе не вернуться к Ксаресу? Кажется, у него тоже были планы. Он-то уж точно тебя бонтуанцам в обиду не даст...

Пока Матлин подавлял в себе приступы ярости, Суф открывал зону Акруса и ужасался.

– Нет! Я на своем болфе туда не пойду. Чудовищное смещение. Больше, чем я предполагал. Без внешней страховки – это исключено. Надо искать корабль с сильным центрующим полем или ставить по краям зоны удерживающие полюса. Иначе улетим... Здесь каждый шаг может растянуться на годы.

– Куда еще "улетим"?

– Не хотел бы я узнать, куда: в "ядре" зоны большая плотность вещества, которое, рассеиваясь, движется к внешней границе. Как повезет, угадаешь фазу – вышвырнет из зоны, промахнешься – пеняй на себя... Никакая цивилизация там невозможна, и нам там делать нечего.

– А если найти специальный корабль?

– Я не вожу по рискованным зонам рискованные корабли. Нужен навигатор, – Суф задумался, – не ниже восьмого допуска. И желательно, чтоб из самой зоны кто-то страховал. Без страховки и говорить не о чем.

– Где можно найти навигатора?

– Не знаю.

– А кто должен знать? – вскипел Матлин.

– Что там делать? Там в принципе не может быть никакой цивилизации, а твоего приятеля тем более!

– Но зачем-то меня туда тащили!

– Тащили, – согласился Суф, – но ведь выронили по дороге... радуйся!

Глава 2

В ожидании Матлина, Ксарес сварил чай, который успел остыть. Все оттого, что невероятно злопамятная Перра, не пожелав идти лифтами ЦИФа, вывалила своего ездока на голую поверхность грунта и была такова... А Матлин, вспомнив про оставленный в машине манжет, имел удовольствие несколько часов блуждать в поисках коммуникации, и проклинать себя за то, что не воспользовался, как все нормальные гуманоиды, услугами парка, а повел себя как последний фактуриал. Но Ксарес был рад и этому.

Матлин вынул из сумки пакет с сахаром, пару лимонов, нож и потребовал воды, чтоб сполоснуть все это.

– Мог бы сполоснуть дома, – заявил Ксар, – знал, куда собираешься... – и пока Матлин довольствовался паровой камерой, по очереди заталкивая в нее лимоны, Ксар, позабыв о всяких нормах приличия, вызвался помочь распаковать багаж. Он извлек из сумки своего подопечного массу диковинных вещей: адидасовский спортивный костюм, кроссовки, еще одну пачку сахара, две коробки шоколадных конфет, большой пакет карамели, две банки кофе, пять коробок мыла, механическую бритву и кое-что в дорогу почитать... Рассортировав все это по тематическим кучам, он проглотил конфету и сосредоточенно проанализировал ее вкусовую гамму своими рецепторами, находящимися, очевидно, чуть выше желудка.

– И это все, что ты смог с собой привезти?

– Я бы еще взял, – признался Матлин, – но Суф сказал, что не взлетим.

– Вот как? Неужели в нем проснулось чувство юмора?

– В нем много чего проснулось. Его теперь не узнать – конченый фактуриал. Он несколько дней висел на орбите, развлекая себя телевидением, но откуда в нем взялась способность нецензурно браниться?...

– Ты недооцениваешь его способности. Раса ботришей исключительно сообразительна, близка к оптималам, к тому же имеет свойства имитировать все, с чем соприкасается. Так что нецензурщины он, вероятнее всего, набрался от тебя.

– Да брось ты, он по-русски с трудом понимает и, к тому же... Если я и пропустил при нем пару раз, то сразу же извинился.

– Ты просто не замечаешь за собой... – сказал Ксарес, проглатывая следующую конфету, – да, да! Имей в виду. И нечего извиняться. Только заостряешь его внимание.

Они сутки кряду проболтали о всякой ерунде и не только... – Матлин выложил все, как на исповеди. Он обожал беседовать с Ксаром больше, чем с кем бы то ни было за всю свою жизнь. Ксар был единственным существом, которое слушало его всегда, с невероятным интересом, вгрызаясь в каждое слово, в каждую, казалось бы, ничего не значащую деталь. "Это от того, – думал поначалу Матлин, – что я для него штука новая, непонятная", но ошибался, потому что со временем слушательские способности Ксара ничуть не истощались. Кроме того, Матлин стал замечать такое отношение с его стороны не только к себе. "Это профессиональная болезнь фактурологов, – разъяснял ему Суф, – они предпочитают вникать в суть проблемы с первого захода, чтоб лишний раз со своими аборигенами дел не иметь". "Но все-таки стоило ли сидеть на полу лаборатории, когда есть чудесный особняк, удобные кресла, – рассуждал Матлин, возвращаясь к себе и валясь с ног от усталости, – я уже сто лет не сидел у камина, а теперь даже нет сил его растопить".

Он заплетающейся походкой прошелся по дорожке сада, вышел к особняку и с первого взгляда на парадный вход догадался, что сидение в лаборатории было вынужденной мерой: двери парадной напрочь отсутствовали, из окон спальни второго этажа пробивался гадкий, чуть голубоватый свет, каменных львов на месте не оказалось, не оказалось их даже в ближайших обозримых окрестностях. Войдя в дом, Матлин и вовсе содрогнулся: стены и потолки оказались тонированы в черный цвет, до того черный, будто их вовсе не существовало, а пол каким-то образом держался в беззвездном космосе. Мебель и прочие милые сердцу безделушки были свалены в кучу среди гостиной и закрыты светонепроницаемым колпаком. Нетронутой оказалась лишь спальня. В изголовье его роскошной кровати светился фонарик, а под одеялом, шикарным стеганым одеялом, набитым мягкими, как пух, коконами насекомых, лежало маленькое, отвратительно глазастое существо с огромной головой и тонюсенькими ручонками.

– Господи Иисусе... – пробормотал Матлин и почему-то перекрестился.

Существо спрятало голову под одеяло.

– А ну-ка, подвинься.

Существо не шелохнулось.

– Подвинься, кому сказал, – он повторил то же самое по-русски, но головастик по-прежнему не реагировал. – Черт!!! – Матлин огляделся по сторонам, но никакого подходящего инструмента, способного решить проблему, не обнаружил. – Кыш! – прошипел он и замахал руками. – Пошел, пошел отсюда.

Существо только съежилось, и Матлину ничего не оставалось, как спуститься вниз к садовому инвентарю, выбрать самые размашистые грабли и с их помощью отбуксировать головастика на самый край кровати. Он так хотел спать, что, казалось, рухнул бы даже среди болота и уснул в обнимку с крокодилом, но только не с этим глазастым напуганным существом.

Забравшись на кровать, не раздеваясь, он стащил одеяло на себя и после этого уже ничего не помнил и ничего не воспринимал. Лишь в павильонный полдень его разбудил голос Ксареса.

– Ну, зачем же... зачем же было так его обижать, – он, стоя на четвереньках, аккуратно извлек из-под кровати глазастое существо при помощи тех же грабель, – тебя здесь никто не обижал, когда ты был так же беспомощен.

Существо охотно пошло к Ксаресу на руки и, как обезьянка, обвило своими лапками его шею.

– Это и есть бонтуанец?

– Какое твое дело, хам! Это живое существо, и ты не должен был с ним так обращаться.

– Я всего лишь его подвинул. Хочешь, извинюсь?

– Оставь его в покое. У него сейчас не лучшие времена, чтобы еще выслушивать твои извинения, – вместе, они смотрелись очень трогательно. Ксарес бережно прижимал к себе "существо", придерживая его большую голову, – ты же знаешь, его подругу пришлось вернуть. Как бы ты себя чувствовал на его месте?

– Паршиво, – согласился Матлин, – именно поэтому я никогда бы не позволил себя сцапать вместе с подругой, – он поднялся и начал стаскивать постельное белье. – Этот "Ромео" не заразный? Да поставь ты его, в конце концов, не трону...

– Здесь для него слишком сильная гравитация. Я уже приготовил место, где такие циники, как ты, его не обидят.

– Вот и отлично. Тогда проваливайте отсюда оба.

– Твои львы опять гуляют по саду. Он пугается. Будь добр, верни их на место, – сказал Ксар, натягивая темный колпак на голову своему питомцу и направляясь к выходу. – И вообще, наведи порядок, если ты намерен здесь обосноваться.

– Порядок, порядок, – ворчал Матлин, – когда я уезжал, такого погрома не было.

Ни о каком наведении порядка не могло быть и речи. Весь следующий день, до самых сумерек, ушел на поимку львов. Первый попался сразу, зато второй задал своему хозяину работы и беготни. К концу дня Матлину за каждым деревом стало мерещиться каменное животное, которое на льва-то было похоже весьма приблизительно. Одна радость, в каменном состоянии оно перемещалось намного медленнее, чем в натуральном, совсем не кусалось и вместо кровавых борозд от когтей оставляло на своем преследователе в худшем случае синяки.

Замаявшись этой работой, Матлин присел было на ступени отдохнуть, как вдруг в зарослях сада мелькнул третий...

– Вот негодяи, – подумал он, – неужто расплодились, – и отправился поглядеть. Зверь шарахнулся от него в темноту кустарника. – Ну, нет, – решил Матлин, – это уже слишком, – вооружился садовым фонарем, железной цепью и кинулся вслед за зверем. Но вернулся ни с чем. Зверь будто провалился сквозь землю. Решив, что все это ему померещилось, Матлин опять присел на ступеньки, и в зарослях снова что-то мелькнуло. Он выключил фонарь и замер. Похоже, животное направлялось в его сторону. Кроме того, тяжело дышало, сверкало глазами и своими повадками мало походило на каменное изваяние.

– Если даже это и лев, то, по крайней мере, из какого-то более эластичного материала, – рассуждал Матлин и прикидывал свои шансы в критический момент запрыгнуть в окно. Зверь, тем временем, блуждая и принюхиваясь, приблизился к парадной. Тень от дальнего фонаря четко обрисовала силуэт собаки, огромной и лохматой, похожей на водолаза. Все большие собаки в темноте похожи на водолазов. Матлин тихонько посвистел. Собака подошла ближе и остановилась в метре от его протянутой руки.

– Иди сюда, кыс-кыс-кыс... Не бойся, – и холодный собачий нос уткнулся в его ладонь.

При свете и более детальном рассмотрении это оказался алабай с кожаным ошейником и клубной меткой, на которой было выдавлено слово "Дэйк". Пес оказался совсем ручным, ласковым, как домашний кот и после получаса дружеского общения уже ходил за новым хозяином по пятам, здорово мешая ему делать уборку. Заполночь они улеглись на одной кровати. "Балованная собака, – подумал Матлин, – небось, в квартире держали, но все же это соседство оказалось куда приятнее вчерашнего". А Дэйк, вероятнее всего, подумал о том, что не так уж часто представителю его породы выпадает честь спать на хозяйской кровати, и на сон грядущий хорошенько обслюнявил небритую физиономию Матлина.

Утром следующего дня Матлин был разбужен оглушительным, громоподобным лаем. Дверь спальни оказалась закрыта и при каждой попытке ее открыть со стороны гостиной, Дэйк, словно бешенный, кидался на нее и скреб лапой по дверной ручке.

– Кто там? Войдите.

Дверь чуть приоткрылась, но быстро захлопнулась, и очередной раскат лая не дал пришедшему ничего сказать.

– Заходите, пожалуйста, – повторил Матлин, – будьте так любезны...

Дэйк с самыми серьезными намерениями дежурил у двери, принюхиваясь к нижней щели и смачно отфыркиваясь, пока под окном спальни не послышался грохот садовой лестницы, а за стеклом не обозначилась физиономия Суфа. Заметив это, пес немедленно обратил весь гнев в сторону окна. Каждый раз, когда Суф пытался постучать пальцем по стеклу, Дэйк буквально сходил с ума от ярости. Суфовой пятерне, однако, с большим усилием удалось зацепиться за край форточки, в которую он, в конце концов, просунул голову и, вежливо дождавшись паузы в монологе Дэйка, произнес:

– Уйми чудовище, если не хочешь, чтобы я оглох.

– До чего же у нас нежные ушки... Дэйк, место!

Собака непонимающе поглядела на Матлина и снова залаяла.

– Как мне войти? – проблеял Суф, опираясь одной ногой на лестницу, а другой, соскальзывая с подоконника.

– Как хочешь! Будешь знать, как воровать собак.

– Это не собака. Это монстр. Он укусил меня два раза.

– Очень правильно сделал.

– Матлин, мне бы войти...

– Добро пожаловать, – Матлин гостеприимно развел руками, а Дэйк продублировал этот жест очередным раскатом лая.

– Если я войду, ты останешься без навигатора.

– А как же наша хваленая защита?

– Она не рассчитана на монстров. Он два раза ее прокусил. Если я войду, он сожрет меня.

– Не бойся, неужели ты думаешь, что я позволю собаке отравиться гуманоидом?

– Я привез его для Ксара. Он просил... Ты же знаешь, что я на него работаю.

– А свои мозги у тебя работают? Или здесь принято красть друг у друга все, что плохо лежит? Ты ведешь себя как мадиста! Разве можно так обращаться с живым разумным существом? А у моего постояльца женщину отобрали... Нелюди вы и есть нелюди. На что вам понадобился этот несчастный головастик? Он зачахнет здесь от тоски раньше, чем вы закончите над ним свои дурацкие эксперименты. Лишь бы все по-вашему было. Вот теперь зайди, попробуй...

– Феликс!

– Слушаю тебя очень внимательно.

– Если ты сейчас же не уймешь зверя и не откроешь окно, дядя Суф упадет.

– Замечательно. Целься головой вниз.

– А потом придет дядя Ксар и тебе влетит.

– Пусть придет. Его-то мы и поджидаем.

Но оба предсказанные Суфом события произошли почти одновременно: Суф загремел вниз, а в спальню вошел Ксарес. Дэйк, виляя хвостом, засеменил к нему, от чего Матлин почувствовал себя полным идиотом.

– Ты обижал его?

– Кого ты имеешь в виду? Того лысого ворюгу, который только что висел на форточке?

– Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду, – настаивал Ксар.

– У этой собаки, между прочим, есть хозяева, которые наверняка ее ищут.

Ксарес ничего не ответил, только закрепил на ошейнике Дэйка поводок и повел его прочь.

– Ты намерен и дальше подобным образом общаться с моей цивилизацией? Фактурная адаптация, между прочим, подразумевает соблюдение этики "подопытных экспонатов". Это не по-человечески, Ксар!

– Что? – Ксарес обернулся. – Никогда не был человеком, быть им не собираюсь и никто меня не заставит им быть. Может, ты забыл, где находишься? Может, тебя что-то здесь не устраивает? Тогда будь любезен, ты уже достаточно самостоятелен, чтобы убраться отсюда без посторонней помощи. В противном случае тебе придется серьезно задуматься, что такое человек и чем я от него отличаюсь, – с этими словами, не лишенными пафоса в интонациях, он хлопнул за собой дверью спальни. А Матлин, просидев минуту в размышлениях над сутью человечества и "ксарства", открыл окно и спрыгнул на аварийный "матрас" к обиженному Суфу. Из всей нелепости ситуации одну пользу извлечь все же удалось – он впервые увидел на практике работу спинного "кармана" в ремонтных жилетах, в которых механики не опасаются забираться на высоту даже при очень сильной гравитации. Название таких "карманов" Матлин всегда переводил по смыслу как что-то среднее между катапультой и пожеланием хорошо лететь и приятно падать. Ему отчего-то всегда казалось, что это парашют, и только теперь он понял, что ошибался.

Глава 3

В условностях навигаторских схем Матлин по-прежнему ничего не смыслил, но когда перед ним развернули астрофизическую схему Акруса, он не сразу понял, что это зона. Подобной структуры он не видел никогда: сплошной поток энергетических полей, движущихся от центра к периферии, скорее напоминал котел, кипящий серой плазмой.

– Вот здесь, – Ксарес подвел указатель к сердцевине "каши", – уплотнение вещества, в котором остались пустоты. В этих пустотах надо искать. Это фактура достаточно самостоятельная, чтоб выжить в изоляции, связи с ней нет и КМ-транзитные каналы парализованы. Если туда идти...

Ксар и Матлин вопросительно поглядели на Суфа.

– Не пойду, – категорически заявил он.

– Да брось, Суф, ты классный навигатор.

– Я знаю свой класс, поэтому не пойду.

Когда Матлин с Суфом заводились ругаться, Ксар обычно оставлял их наедине. Не отступив от этой традиции и на сей раз, он с достоинством удалился, давая понять, что до услуг квалифицированного фактуролога его собеседники еще не дозрели.

– Ты только погляди на маршрут! – бушевал Суф, – сотая градуса отклонения и уже летишь в обратную сторону! Три с половиной месяца контролировать пульт, не отойти ни на секунду, на сплошных "тормозах"! У меня третий допуск, организм на большее не рассчитан.

– Для таких зон должен существовать автопилот...

– Грамотный ты! С твоим автопилотом мы рискуем не выбраться оттуда вообще. Машина, по статистике, ошибается чаще навигатора, поэтому "допуск" автопилота должен быть максимальным.

– Я не знал.

– Знай. Ты даже не знаешь природу этих энергополей. Они сбивают программу любой машине. Туда должен идти биоаппарат, такой, как твоя Перра, только в десятки тысяч раз мощней. А мой... – Суф, не находя подходящего эпитета для своей машины, очертил руками контур ее внешней защиты и яростно замотал головой, – набор условных рефлексов!!!

– Ты сам зашугал свою машину! У нее возможностей гораздо больше, чем ты ей позволяешь... А на биоаппарате покруче Перры... слабо?

– Что? Да такой аппарат десять лет дрессировать надо, прежде чем сдвинешься на нем с места. И чем он лучше моего болфа? Ищи навигатора. Пойду дублирующим пилотом. Это все, что я способен для тебя сделать.

– Неужели у тебя нет знакомых навигаторов с достаточным допуском?

– Могу познакомиться с одним. С тем, кто уже один раз тащил тебя в Акрус. Не желаешь еще раз воспользоваться его услугами?

Матлин умолк и сделал вид, что внимательно изучает макет зоны. Но от созерцания макета его вскоре слегка затошнило, будто он попал в шторм на маленьком корабле.

– Ты хочешь сказать, что нужен не просто серьезный навигатор, но еще и "свой человек"?

– За своих знакомых по школе я не ручаюсь. Сам видел, как выкладывают информацию закрытые архивы, со свистом, только успевай принимать. Нет, если что-то делать, надо делать наверняка или не браться вовсе. И все из-за пропавшего фактуриала, который неизвестно где и неизвестно, жив ли...

– Я жив. И хочу знать, имею право знать, что произошло. Дело еще и во мне, как ты не понимаешь? Суф, если мы провернем эту авантюру, ты себе не представляешь, как это будет замечательно.

УЧЕБНИК

ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ

Бонтуанцы.

Из множества попыток ответить на спорный вопрос, какая-нибудь да окажется ближе всех к истине. Что отличает бонтуанцев от прочих цивилизаций Ареала? Среднестатистический дилетант назовет несколько признаков, кажущихся, на первый взгляд, несущественными: ярко выраженная гуманитарная направленность; склонность к стимуляции развития и торможения, а также традиции этического эксперимента. Сюда же можно отнести их главную особенность – стремление конструировать окружающий мир по своему образу и подобию. Поэтому их относительная самоизоляция в Ареале не вызывает недоумения, скорее иронию: "Не сожалейте о них, братья мои, – сказал один аритаборский мудрец, – если б они не покинули нас, нам пришлось бы самим отсылать их прочь", – правда, сказал он это не по поводу бонтуанцев, просто подвернулась подходящая цитата.

Эта цивилизация известна в Ареале в первую очередь своими фактурологическими школами. Философские направления этих школ нередко противоречат друг другу, и "эта (по мнению того же аритаборского мудреца) интеллектуальная чума похуже любого технологического прорыва". Эта цитата уже касается бонтуанцев непосредственно.

В 4-й Книге Искусств приводятся варианты "первоупоминаний" о бонтуанцах. О том, как и благодаря чему они стали известны в Ареале, содержатся попытки хроникального воспроизведения событий. Так как авторы хроник сами никакого отношения к бонтуанцам не имели, их свидетельства при составлении Книги были признаны относительно достоверными. Из тех же соображений к ним обращаюсь я и привожу в пример одну из легенд о, так называемых, протобонтуанцах. В ней речь идет о переселенцах, повстречавших на своем пути доселе никому не известную фактуру. Это была планета с уникально благодатным климатом, на которой, как в музее природоведения, были сконцентрированы модели наиболее характерных ранних фактур. Суша планеты оказалась покрыта обильной растительностью, верхний ярус которой достигал трехсотметровой высоты; а поверхность грунта представляла собой сплошной растительный ковер желтовато-бурых оттенков в сумерках от верхнего яруса. Эти заросли, а также русла рек, дно озер и океанов, кишмя кишели живыми существами от микроскопических размеров до пятидесятиметровых гигантов. Но интеллектуально мировоззренческая несовместимость переселенцев с этой диковинной фауной для одной из сторон представляла серьезную опасность. Ветхий суверенитет держался лишь на уникальных естественных особенностях планеты: пришельцы обосновались на горных выступах, возникших после тектонических перемещений и возвышавшихся на несколько километров над поверхностью. Выступы имели отвесные стены, ровные площади вершин, к тому же, были почти лишены растительности. Представители нижней фауны не имели к ним интереса и по отвесным стенам зря не карабкались, хотя внизу обнаруживали незаурядную силу и проворство. Попытки редких смельчаков-переселенцев спуститься вниз заканчивались трагически. Со временем этих попыток становилось все меньше.

Голые выступы скал вскоре были успешно освоены вглубь, связаны между собой воздушными коммуникациями. Пришельцы приспособились к такому существованию, смирились с тем, что их окружает огромное непуганое гетто. Гетто, в свою очередь, служило неиссякаемым источником дерзких планов и захватывающих легенд о храбрых соплеменниках, прошедших по дну самых опасных долин и не пожелавших вернуться обратно на лысые скалы. Ничего похожего в действительности не случалось: ушедшие были, но о своем нежелании вернуться никто не заявлял. Снаряжались экспедиции, но корабли, спустившиеся под крону верхнего яруса, оставались там навсегда, а наземные экспедиции очень скоро начинали транслировать кровавую расправу над собой и над записывающей аппаратурой: внизу уничтожалось все, спускавшееся с лысых скал, и любое оружие, призванное установить порядок, лишь усугубляло расправу.

Интерес переселенцев к гетто то затухал, то разгорался с новой силой, пока однажды не превратился в последний шанс выжить – скалы катастрофически разрушались. Настал момент, когда укрепительные работы оказались бессмысленными. Обитатели скал оказались бессильны перед стихией и в спешке покидали обжитые места. На скалах остались лишь самые стойкие, отрезанные от источников воды и пищи, но не пожелавшие всю жизнь скитаться по космосу в надежде на чудо, как это делали несколько поколений предков. Их родина была здесь, и унизительному существованию они предпочитали достойную смерть. Вероятно, такая смерть незамедлительно наступила бы, но произошло чудо. На одной из разрушенных скал неизвестно откуда появилось экзотическое, разумное существо. Оно сильно отличалось от остальных своей речью и манерами. Никто не понимал его намерений: существо было сдержано, осторожно, многое в его повадках давало повод усомниться в его мыслительной полноценности. Но однажды оно спустилось со скалы и отправилось в джунгли. А через некоторое время опять появилось на скалах, целое и невредимое. Вскоре ушло опять, а транслирующие устройства, установленные на нем, показали обитателям скал удивительную картину: ни одно из "нижних" существ, даже самых опасных, встреча с которыми не оставляла шанса, не причинило ему вреда. Животные ощупывали его своими мощными лапами, обвивали ядовитыми щупальцами, слегка пробовали на зуб – но ни одна челюсть не сжалась, ни одно щупальце не выпустило яда. "Беспомощное" существо шло дальше, а ревущие и сопящие обитатели гетто шли за ним по пятам, принюхиваясь к его следу.

Это было одним из первых упоминаний о протобонтуанцах. С этого факта, по свидетельству автора описаний, одна из ранних бонтуанских школ получила название "посредники" в память Мольха-первопосредника. То ли этот персонаж мутировал от "пришельцев" скал, то ли эволюционировал от местной фауны, – обе версии совершенно неправдоподобны. Сами же бонтуанцы, разбираясь в своей родословной, клянутся, что знать не знают никакого Мольха и уверяют, что посредники – совершенно иной расовый прототип, никакого отношения к ним не имеющий.

Все дело в том, что термин "протобонтуанцы" напрочь сбивает с толку, особенно в таких источниках, как Книга Искусств, где хронология соблюдается не тем способом, который принят в описываемых ею цивилизациях. Дело именно в хронологии: если событие относится к периоду до Аритаборского раскола* (*в последующих главах), – разделение на первопосредников и протобонтуанцев вообще не имеет смысла.

Глава 4

Прошло время и Матлин понял, почему всегда общительный Суф, для гуманоида даже чересчур общительный, не желает навести у бонтуанцев подробную справку о корабле-похитителе. Это стало ясно после ревизии отсеков его корабля, которую Матлин предпринял по случаю, напоровшись в лаборатории Ксара на схемы багажных "транзитов" из парка ЦИФа. Схемы были достаточно подробны, чтоб разглядеть содержимое контейнеров и обнаружить, что Земля все же полегчала на несколько тонн: чего только Суф с нее не утащил. Не считая того, что Ксар уже успел выгрузить и припрятать, из последнего контейнера лично Матлин извлек томов двести энциклопедий, словарей, альбомов, технических справочников, безногий рояль, корпус которого был битком набит нотными сборниками, в том числе и образца прошлого века – явно имел место налет на музей. К ним были приложены мотки металлических струн, туго набитые холщовые мешочки с хрустящим содержимым, темные закупоренные бутылочки с жидкостями, коробочки с чем-то вонючим. Корзиночка с яйцами, подозрительно похожими на крокодильи, которая стояла особняком, очевидно, не поместившись в предыдущий контейнер. "Теперь-то мне понятно, – думал Матлин, – отчего бедняга-Суф так торопился сбагрить меня ЦИФу. В яйцах он никогда не был большим специалистом, но надеялся, что вылупившиеся из них твари, наверняка, предпочтут живое мясо даже самому витаминному брикету и правильно сделают: не для того Бог дал живому существу пищеварительный тракт, чтоб он в расцвете лет атрофировался от местного "общепита". Но все это добро, вместе взятое, выглядело пустой безделушкой по сравнению с блоком записей, бесследно исчезнувшем в недрах ЦИФа, до которого Матлин так и не сумел добраться на корабле и о содержании которого теперь предпочитал даже не догадываться.

Суф пропадал по своим делам уже много дней. Матлину этих дней хватило для того, чтобы отчаяться найти навигатора. Единственное, что удалось извлечь из многочисленных запросов, которыми он атаковал навигационные службы, это то, что похитивший его бонтуанский корабль давно убрался из зоны Акруса и вернулся в родной "заповедник". Навигаторы, которые не задают лишних вопросов, почему-то оказались подвержены двум неприемлемым крайностям: либо чрезвычайной занятости, либо чрезвычайной лени. Двое из опрошенных, в свое время, побывали в Акрусе. Но ничего, кроме подтверждения информации Ксара о существующей там фактуре, из них выцедить не удалось. Разве что переменные координаты, которые он был вполне в состоянии узнать сам.

Некоторое время Матлин провел в сосредоточенном уединении смотрового бокса в одном из так называемых "каталогов фактур", которые больше напоминают музейно-архивные скопления и доступны всем любопытным, лишь бы они умели себя обслужить. Сюда валом сваливали все отработанные материалы и новые поступления из ближайших ЦИФов, а местное оборудование только и занималось тем, что сортировало этот хлам.

На эту "свалку" Ксарес препроводил его лично и бросил на произвол судьбы. Первое время все шло замечательно. Матлин вполне самостоятельно обнаружил полный банк данных об интересующей его фактуре Акруса и получил самые подробные, но ни о чем ему не говорящие сведения. Эта зона несколько тысяч лет назад была вполне навигационно-благополучной, но в суть происходящих в ней астрофизических процессов вникать было бессмысленно, тем более, что аномалия рано или поздно должна сойти на нет. Ясно одно: в ближайшее обозримое тысячелетие цивилизованной навигации в зоне не прогнозируется.

Сама же фактура, на первый взгляд, не имела ничего примечательного. Что-то между 3-й и 4-й ступенью по шкале Дуйля. Занимала собой около двадцати групп близко расположенных планетарных систем с развитой внутренней коммуникацией. Была слегка перенаселена, особенно в местах, пригодных к существованию на поверхности грунта и при неглубоком "заземлении". Имела три наиболее распространенных мутационных типа, вероятнее всего, местного происхождения, один из которых был подозрительно человекоподобен, скорее ближе к арабу, чем к европейцу, и прочим. Это навело Матлина на некоторые интересные, но ничем не обоснованные предположения. Детальный анатомический анализ мутации также не выявил отличий от землян, но матлиновы познания в анатомии для таких выводов были слишком скудны.

Как правило, изучаемые планеты имели на своей орбите "наблюдатель", оставленный в наследство ЦИФом-исследователем. Эта штука, незаметная для местных аборигенов, представляла собой подобие дистанционно управляемого глазка, "мухи". Матлину удалось обнаружить несколько "мух", но, как он ни старался, спустить их ниже, чем на сто метров от уровня грунта у него не получилось. Да и маневрировали "мухи" крайне неуклюже. ЦИФ, оставивший "наблюдателя", объяснил это исключительно астрофизическими процессами в зоне и посчитал счастливой случайностью даже то, что из сотен "мух" пара штук все же дает изображение. Но качество изображения Матлина никак не устраивало. По его настоятельной просьбе архивному компьютеру удалось придать "мухе" маневренность, но высоту зашкалило безнадежно.

К концу своей работы, даже в доступных музейных материалах, Матлин уже неплохо ориентировался в фактуре и с грехом пополам понимал язык, который имел ассоциативное сходство с языком Ареала, так называемой его "бонтуанской группой". Он имел несколько вариантов поиска следов корабля в зоне, но ни одного варианта, как до этой зоны добраться, несмотря на то, что полетные тактики кораблей, когда-либо преодолевавших рискованную часть зоны, были обозначены перед ним красивым размытым пунктиром, временами переходящим в многоточья. Это свидетельствовало лишь о том, что грамотное использование КМ-транзита в зоне не столь уж рискованно.

Именно эта информация дала ему право снова обрушиться на Суфа, но тот остался непоколебим: не пойду и точка... Никакие уговоры на него категорически не действовали, на понт Суф не брался принципиально, не имел такой ценной черты характера. Сколько Матлин ни старался ее привить – все впустую, отсутствовала сама почва для подобных прививок. Суф прекрасно знал себе цену и ни полкопейки больше. Зато в гуманоидах его типа имелась другая, гораздо более важная черта характера, которая с лихвой компенсировала отсутствие понта: если уж они брались за что-то серьезное, то делали это наверняка, иначе не брались вовсе. И если они утверждали, что справятся с полетной задачей наверняка, – в успехе можно было не сомневаться.

Беспредметный спор между ними рисковал затянуться надолго. Но именно он, как ни что другое, позволил Матлину сделать первый ознакомительный экскурс в дебри скрытой сути абсолютно не родственного ему существа и вынести для себя ценные наблюдения. Суф же вместо того, чтобы повышать свою навигаторскую квалификацию, предпочитал держаться от Матлина подальше. А так как прятаться он умел лучше, чем пилотировать, искать его было бесполезно.

Настал день, когда Суф объявился сам. В рваных наколенниках, в которых обычно делал мелкий ремонт и которые, судя по характеру дыр, пережили третью неожиданную встречу с Дэйком. Но, несмотря на это, его физиономия светилась загадочной недосказанностью, некой одухотворенностью прозрения, которое Матлин даже не рискнул бы спугнуть своими нелепыми расспросами.

– Ну, что? – поинтересовался Суф. – Как решается проблема с навигатором?

– Сам поведу, – рыкнул в ответ Матлин.

Суф вдохновенно прошелся перед ним туда сюда по аллее, но Матлин сделал вид, что загадочное состояние Суфа никоим образом к нему не приурочено. Более того, он этого состояния напрочь не намерен замечать. Но Суф долго не вытерпел.

– Я знаю, кто пойдет навигатором.

– Ты нашел?..

– Нет.

– Не уж то сам отважился?

– Опять мимо. Никогда не догадаешься.

– Уговорил кого-то?

– Это не навигатор, поэтому уговаривать его не надо. К тому же, он питает к тебе слабость... Только помани – он для тебя любую зону пройдет.

– Али? Нет, с какой стати? Это откровенный бред. С чего ты взял, что он сможет?

– Мадиста сможет. Вопрос только в его согласии. А оно, считай, уже есть.

– Он исчезнет в любой момент вместе со своим согласием, а мы влипнем в историю...

– Это будет зависеть от тебя: я программирую технику, ты программируешь мадисту. Он доведет болф куда угодно, главное, чтоб ты не переиграл. Сможешь удержать его на грани между его м-сущностью и человеческим обликом? Подумай. В противном случае он либо исчезнет, либо разучится управлять кораблем.

– Ну, ты даешь! "Подумай"... Разве у меня есть выбор? Что ты там говорил о его согласии?

Суф приобрел еще более загадочный вид и, выдержав паузу, торжественно сообщил:

– Виделись. Только что. Он посетил мою мастерскую.

Матлин расхохотался.

– Ну, так что? Давай, рассказывай.

– Я сказал, что Феликсу нужна помощь.

– Ну, и...

– Он заржал. Примерно так же, как ты сейчас.

– А потом?

– Все. Повертелся вокруг и ушел. Я больше с ним не общался. Он опять к тебе подбирается. Это же совершенно ясно. Как только ты избавишься от "звездочки" – тут же сядет нам на шею. Реши сам, чего тебе больше хочется: искать своего приятеля или...

Решить Матлин не успел, потому что, откуда ни возьмись, им на голову свалился разъяренный Ксарес. В таком состоянии Матлин видел его впервые. Он даже не сразу понял, чем был вызван столь эмоциональный визит. Пока Ксар, выпуская пар из всех клапанов, употреблял самые нелестные эпитеты для описания интеллектуального уровня Суфа, Матлин настойчиво вникал в причину. По его мнению, уровень Суфа заслуживал несравнимо большего.

– Или вы сейчас же уберетесь отсюда, – настаивал Ксар, – или вы, наконец, поумнеете. Но если я еще хоть раз услышу это имя в одном из своих павильонов... Отправляйтесь с ним куда хотите, если вам наплевать на себя, но если вы еще хоть раз... Если вы еще хоть раз...

На этом "еще хоть разе" Ксара застопорило. Он сердито уставился в одну точку где-то за спиной Матлина метрах в шестидесяти – его взгляд обладал точным определителем расстояния, благодаря которому, как в зеркале, не оборачиваясь, Матлин определил расположение предмета, заставившего его замолчать, – как раз на ступенях особняка. Но молчание Ксара оказалось не менее свирепым. В конце концов, оно должно было закончиться чем-то окончательно ужасным, но все обошлось жестом, который, в переводе на жест человеческий, означал: плюнуть отчаянно себе под ноги, махнуть рукой и на цыпочках удалиться. На тех же "цыпочках" за ним удалился Суф, и Матлину не стоило больших усилий догадаться, что за предмет находится у него на ступеньках.

Он резко обернулся, чтоб зацепить взглядом черную "звезду", но за спиной ее не оказалось. Он так же резко обернулся через другое плечо.

– Чего вертишься? – крикнул Али-Латин и показал свой загорелый кулак. – Ты не это, случайно, потерял?

Подойдя ближе, Матлин заметил, как сквозь сжатые пальцы отчаянно пробиваются черные лучи. "Звезда" была невероятно активна. Она вертелась и жужжала, как пойманная муха, пуская по руке Али радужные протуберанцы, но он сжимал ее изо всех сил, так что выражение лица приобретало звериный оскал.

– Представляешь, – говорил он сквозь сжатые зубы, – какая сейчас паника на Кальте! Как шестирукий мечется вокруг своих приборов. Представляешь, что эти приборы ему показывают! Твоему Ксару такого не пережить... Он думает, что это от меня его аппаратура зависает – от его паники она зависает, так ему и передай. Зато Кальта мне уже надоела чересчур... – он еще сильнее сдавил "звезду".

– Отпусти.

– Даже не подумаю, – прокряхтел Али и затопал ногами по ступенькам то ли от перенапряжения, то ли рассчитывая, что это укрепит его волю к победе над Кальтой. Их поединок длился несколько секунд с переменным успехом и с угрозами со стороны Али раз и навсегда расправиться со всеми известными ему мадистологами. И, в конце концов, закончился в пользу нападавшего.

Матлину трудно было себе представить, что осталось от Кальты, – от его "звезды" не осталось даже мокрого места. Зато Али хорошо вспотел и остался доволен проделанной работой.

– Ответь мне, пожалуйста, на один вопрос, – обратился к нему Матлин, присаживаясь рядом на ступени, – почему я тебя, дурака такого грозного, такого опасного, не боюсь совершенно? Все боятся, а я не боюсь, – к чему бы это?

Али стянул с себя мокрую рубаху, краденую у Матлина, которую тот недавно привез с Земли, и вытер ею пот со своей физиономии. Под куполом павильона собирались дождевые тучи.

– Это лишь потому, что я тебя, беспомощного и безобидного, ни разу как следует не пугал.

– Вот как?

– А еще потому, что тебе здесь нечего терять, кроме своей беспомощности, – Али очень нехорошо поглядел в глаза Матлину. Тот держался сколько смог, но отвел взгляд первым и поразился, как можно из человеческого взгляда извлечь столь мощный поток отвратительно-жутковатой проникновенности.

– Прекрасно, – ответил Матлин, – только никак не могу понять, что же тебе, могучему, в этой жизни без меня не хватает?

– Поймешь. Этот день нами еще не прожит.

Эту фразу Матлин вроде бы когда-то от него уже слышал, но когда и в связи с чем – вспомнить не мог, да и не время было погружаться в воспоминания. Павильон уходил в сумерки, и первые капли дождя уже шуршали в кронах растений.

– Пойдешь в Акрус навигатором?

– Пойду.

"Что-то не так", – подумал про себя Матлин.

– А вернешься?

– Вернусь.

– А безопасность экспедиции? Будешь прилично вести себя по дороге?

– Буду.

"Определенно, что-то не так", – что-то настораживало Матлина в этом диалоге, только он никак не мог понять, что именно.

– А что за это попросишь?

Али оживился.

"Ага! Вот теперь в самую кучу".

– Кое-что попрошу.

– Проси.

– Ты отвезешь меня на Землю.

– Вот это да! Ты что, один заблудишься?

– Ты не понял. Мы отправимся туда вместе, о`кей?

– Ладно, только я не понимаю, зачем?

– Я не прошу тебя понимать, просто сделай это для меня.

– И все?

Али улыбнулся и кивнул.

– Только обещай мне не наследить там...

Али еще раз кивнул.

– Послушай, может, ты мне просто расскажешь, что со мной произошло?

– Не знаю.

– А про Короеда что-нибудь знаешь?

– Не знаю.

– Тогда какого черта ты собрался в Акрус? – психанул Матлин.

– Потому что ты попросил, – удивленно обернулся к нему Али.

– Врешь! Знаешь! Все ты знаешь и постоянно бессовестно врешь.

– Не смей мне повторять это слово. Если я не знаю, значит, не знаю, а если будешь портить мне настроение – ищи другого навигатора.

Матлину стоило усилий удержать себя в руках. Али на него так действует? Или состояние подкупольной атмосферы? Он считал, что давно избавился от комплексов в общении с непохожими на него существами, но Али его раздражал непонятным образом и очень сильно, возможно, именно тем, что был на него похож.

– Ты – глупый лягушонок Маугли! Если я когда-нибудь перестану врать и стану говорить одну только правду... – Али схватился за голову от предчувствия той самой невысказанной правды, – тебе незачем будет жить... Ты сам начнешь упрашивать меня соврать. Неужели ты не можешь понять: пока я вру – у тебя есть шанс обойтись без моей помощи. Спроси у своего шестирукого, в каких случаях врет мадиста. Он тебе объяснит лучше, чем я...

– Хорошо, не нужно ничего говорить вообще. Просто найди Короеда и верни домой.

– Кажется, один раз я это уже сделал.

– Ты сделал паршивую копию. Нужен натурал, тот самый, такой же, как я...

– Честно сказать, не вижу разницы между хорошей копией и так себе натуралом. Ты зря. Копия была отменной.

– Но отчего-то покончила с собой.

– Мне жаль. Возможно, ему приснился дурной сон.

– Может, ты хочешь сказать, что у меня есть шанс найти его самому?

– Я же сказал, что пойду в Акрус навигатором. Что тебе еще от меня надо?

УЧЕБНИК

ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ

Гуминомы.

"С тех пор, как ты забылся у Белой Воды, прошло ровно сто лет. Твои дети выросли и оставили дом. Твои слуги разбрелись по каменным дорогам, а друзья стали посещать нас все реже... Но не думай, что они забыли тебя или сочли помешанным. Ты говорил им, что истина одна, а обмана – бесчисленные множества. Ты думал, что правы все одинаково, а заблуждается каждый на свой манер. Ты понимал, что существует творец и хранитель, который сильнее и мудрее тебя, но не мог понять, зачем он сотворил тебя и хранит... Ты искал его ошибки в парадоксах собственного бытия затем, чтоб открыть его истинное лицо. Но звезды падали в цветы, а цветы тянулись к звездам. Равнину Белой Воды устилал туман. Каждый твой жест, каждый шорох скользящего с горы камня имел свою причину и не хотел отклоняться от предначертанного ему, чтоб не сорвать вуали с лица, которое ты должен был видеть раньше, чем появился на свет. Но жизнь подходила к концу, ты не приблизился даже к краю вуали... Перед тем, как покинуть нас навсегда, ты оставил свой "символ неизбежности" на глазной стене у каменной дороги, идущей сквозь дом, сквозь земли, ведомые и неведомые тебе, у дороги, которая всегда возвращается обратно. Ты написал на ней то, что казалось тебе непререкаемой истиной: "Если Он есть – Он живет и дышит; если Он видим – Он состоит из всех оттенков радуги; если Он справедлив – Он сам себе и добро и зло; если Он чувствует – значит, Он бесконечно страдает; и если Он существует – Его конец предопределен самим существованием."

"Бонтуанские летописи"

4-я Книга Искусств.

Тот, кто "покинул их сто лет назад", – имеется в виду представитель особого рода существ, которых называют гуминомами. Смысл этого термина полезно будет узнать именно теперь, несмотря на то, что действующими лицами повествования гуминомы в ближайшее время не станут.

Эти существа появляются исключительно в бонтуанских фактурах и исключительно при самых благоприятных для себя обстоятельствах, которые хорошо описаны в многочисленных "теориях возврата", сторонником которых, напомню, был Дуйль. Существует масса обстоятельств, способных уничтожить фактурную цивилизацию "под ноль": от мутационных и селекционных порогов до банальных астрофизических катаклизмов, от которых мы заранее абстрагировались. Внутренние тупики естественных цивилизаций (более или менее естественных, искусственные и фактурные хвосты здесь не рассматриваются) в каждой из них имеют четкую цикличность, обусловленность и элементарно просчитываются. Если один из этих барьеров обойти невозможно, фактура отбрасывается в своем развитии назад, опять же, на вполне просчитываемый уровень. (Существует своя методика расчетов "возврата" для однотипных фактур. Но, к слову сказать, не припомню, чтоб Ареал хоть что-нибудь, хоть когда-нибудь предпринял для предотвращения такого "возврата". Скорей бывало наоборот, когда ситуация "возврата" искусственно создавалась. Для того, чтоб Ареал вмешался в развитие фактуры, нужны сверх серьезные причины, затрудняюсь даже привести в пример какую-либо из них.)

При "возврате", скажем, средней степени тяжести имеет шанс уцелеть от 5 до 10% цивилизации и среды ее обитания. Естественные фактуры, как правило, входят в Ареал, преодолев несколько таких барьеров. Искусственным фактурам, безусловно, проще. Дуйль и многие его единомышленники находят это мероприятие весьма полезным.

Гуминомы же, о которых идет речь, возникают при нескольких подряд происходящих "возвратах" в самых ранних ступенях фактуры и держатся при любых внутренних катаклизмах. Можно сказать, что именно стадия "возврата" и является средой их существования. В стадии нормального (поступательного) развития они чувствуют себя неуютно или пропадают вообще. Откуда они берутся – вопрос спорный. Во всяком случае, в естественную эволюцию они вписываются с трудом. Как будто бы они должны происходить от "человека" так же, как "человек", в свою очередь, мог бы произойти от "обезьяны". Но при более детальном рассмотрении вся эта теория летит к черту... как по генетическим, так и по многим другим причинам. Ни под какие ветви мутации их также подогнать невозможно. Эти существа обладают так называемой "вскрытой генетической памятью" колоссальных размеров, грубо говоря, передающейся по наследству и, как правило, хранят в ней все этапы развития той цивилизации, на которой "паразитируют", даже если не являются свидетелями этих этапов. Они умны, хитры, осторожны и чрезвычайно недоброжелательно настроены к окружающему их миру. Внешне они вполне фактуриалоподобны, но сроки их жизни в несколько раз превышают среднюю продолжительность жизни фактуриала, и мозг функционирует иначе. Они более уязвимы физически; если их много – то живут обособленными поселениями и в свою среду обитания никого не допускают. Появление таких существ обычно свидетельствует о приближающейся катастрофе, но интерес к ним существует всегда. Тем более что обычным фактуриалам, как правило, неизвестно, предвестниками чего эти существа являются.

Гуминомы, как явление, сами собой исчезают на верхних ступенях фактур. Никаких перспектив (в понимании Ареала) не имеют, хотя их возможности позволяют обойти изнурительные витки эволюции. Но, несмотря на свою замкнутость и непредсказуемость, именно они подчас являются главным стимулом интеллектуального прогресса фактуры. Особенно, если какой-нибудь смышленый фактуриал каким-нибудь образом забредает в поселение гуминомов и не бывает изгнан оттуда сразу. Если он живым и невредимым возвращается обратно, то имеет хороший шанс стать, как это называется у нас, "гением своей эпохи". Но если не гением, то, по крайней мере, гениальным сказочником, что в сущности одно и то же... Только не на Земле. Земляне отчего-то грешат излишним творческим прагматизмом и не любят сказок, в которых не узнают себя. Но к особенностям Земли и к особенностям бонтуанских фактур вообще мы еще не раз вернемся, а к гуминомам и подавно.

Глава 5

Из всех унизительных процедур, которым когда-либо подвергали организм Матлина, эта, пожалуй, была самой унизительной. Суть ее можно было бы определить так: его организм был критически пересмотрен в биолаборатории ЦИФа, местами усложнен, местами модернизирован. Он был бы и упрощен местами, если б на эти "места" Матлин заранее не наложил табу. С химическим составом бионики определенно перемудрили. "Жить будешь долго", – сказали они в напутствие, но когда Матлин поглядел на себя в зеркало и это напутствие не показалось ему оптимистичным. Глаза высунулись из орбит, волосы, с которыми он ни за что не пожелал расстаться, торчали, как пластмассовый гребешок, а тело напрочь лишилось чувствительности и приобрело неестественный сизоватый оттенок. Он был даже не прочь расплакаться, но слез отчего-то не получилось, только глаза еще больше высунулись из орбит. При этом он приобрел свойство совершенно безболезненно протыкать себя насквозь и та жидкость, которой была разведена его кровь, мгновенно регенерировала кожный покров на месте дырки.

Он с ужасом представлял себе обратную восстановительную процедуру и содрогался от мысли, что такое возможно. Бионики ЦИФа с трепетным восторгом разобрали его по жилке, по клеточке и по капельке, как какой-нибудь старый телевизор. Ради творческого удовольствия они готовы были совершить и обратный процесс. Матлину показалось, что эти умельцы, выпустив его из лаборатории, тотчас принялись с нетерпением ждать обратно. "Не дождетесь" – официально заявил Матлин. Но, как оказалось, расстроился он преждевременно. Спустя неделю после старта корабля его внешность стала возвращаться в норму: глаза "закатились" на место, кожа посветлела, даже излишне побелела, волосы улеглись и слегка закучерявились, как прежде. Чувствительность кожи восстановилась, но стала произвольно регулироваться: могла возрасти до степени, когда малейшее колебание воздуха вызывало ураган ощущений, или выполнить роль панциря, сквозь который болевой шок был, в принципе, невозможен. Эти диапазоны Матлин исследовал все время полета, пока Суф в свое удовольствие пилотировал, а Али в основном спал. Когда не спал – то просто валялся на полу во втором пилотском отсеке и бормотал себе под нос труднопроизносимые слова из русского лексического запаса. Считалось, что таким образом он настраивает себя на предстоящую работу. Временами он вообще ничего не соображал, ни на что не реагировал, его можно было безнаказанно вынести из пилотской и упаковать в багажный отсек. Но, очухавшись, он немедленно возвращался на прежнее место. "Не трошь его зря, – говорил Суф, – и вообще, отойди от него подальше. Пусть медитирует".

Все прекратилось, как только болф ввалился в шахту ближайшего к зоне Акруса технопарка. Али выгнал Матлина из корабля и велел держаться подальше. То, что они с Суфом проделали с внутренним оборудованием, не сильно отличалось от надругательства над человеческим организмом в биолаборатории. В обоих случаях, садистское направление замыслов было очевидно – от прежней машины не осталось живого места. Они перебрали все, прогнали на тестах и еще раз перебрали. Матлину было строго регламентировано, в каких отсеках теперь появляться можно, а в каких "не можно" и как следует себя вести, если на борту начнет происходить что-то, с чем раньше ему сталкиваться не приходилось.

Али вел себя подозрительно безупречно. Может, оттого, что предвкушал свой вояж на Землю, не столь невинный, как хотелось бы в это верить Матлину; а может, потому, что ему было некогда проявить себя с плохой стороны. С Суфом они общались исключительно молча. Точнее, у них не было причины общаться между собой и Суф, как ни парадоксально это казалось сначала, окончательно смирился с фактом присутствия Али в своей жизни. Тем более что в этой экспедиции у него был свой интерес, гораздо более корыстный и прозаичный, чем поиск пропавшего фактуриала – все новое оборудование болфа оставалось ему в наследство, в бессрочное и безвозмездное пользование. Но пока об этом знал только сам Суф, да еще Матлин слегка догадывался, как в суфовой лысой голове уже зреет детальный и развернутый план похищения этого добра так, чтобы это не стало достоянием широкой общественности. За одни фильтры внешней защиты он готов был терпеть возле себя любую мадисту. Но Матлин откровенно не понимал, чем эти фильтры лучше прежних и для чего они вообще нужны.

Вместо предполагаемых трех с половиной месяцев полета они обошлись двумя, несмотря на то, что порядка двух недель ушло на зависание у самого края зоны в ожидании выгодной фазы ее пульсации. Подобных фаз можно было дожидаться годами, и хорошие навигаторы предпочитали не ждать с моря погоды. А тут – не то чтоб повезло, но если бы Али-Латин загодя не предчувствовал нужную фазу, – вероятно, он бы просто не взялся идти в Акрус. Но это лишь досужие домыслы Матлина, а досуга у него во время полета было хоть отбавляй. Первый, самый опасный месяц путешествия он провел как вампир в гробу, где его нежный организм, на всякий гадкий случай, хранился от вредных проявлений зоны. Этот "гроб" был похож на барокамеру размером с небольшую комнату в форме пули. Туда Матлин мог взять с собой лишь походный спальник и несколько, так называемых, книг, которые больше походили на кепку-компьютер – все, что было способно подключаться к общим инфосетям ему было категорически запрещено. Зато с "кепкой" можно было спать, есть, даже ходить по комнате, а то и программировать свою виртуальность из имеющегося читательского архива. Такие штуки стары как мир и особенно убийственны для фактуриалов, склонных к неуправляемым полетам фантазии. Подчас, пристрастившись к таким вещам, они отказываются вернуться в реальность. Снять с них эту "кепку" можно было лишь вместе со скальпом, с черепом и налипшим на него веществом, которое когда-то называлось мозгом.

В "гробу" Матлина время от времени навещал Суф. Стаскивал с себя защитную амуницию, укладывался рядом на спальник и подолгу с восхищением рассказывал, какой проходимец Али-Латин, как по проходимски он пилотирует и то, что они до сих пор не долетели до неприятностей, – есть величайшее космическое чудо, которое он, кроме как колоссальным везением, ничем другим объяснить не способен.

В один из таких визитов Суф выглядел не на шутку озадаченным.

– Выходи, взгляни, чем он занимается. Совсем твой приятель спятил...

Они выбрались в соседний отсек и развернули панораму с пульта управления. Матлин чуть сам не спятил от неожиданности: за пультом не было никого, внешняя панорама отсутствовала, индикаторы показывали зависание в нулевой фазе. Такая фаза на стандартных болфах держалась не больше пяти секунд с очень непредсказуемыми последствиями.

– Куда он делся? – удивился Матлин.

– Не волнуйся. Здесь он, в системе.

– В какой еще системе?

– Все в порядке. Когда ему не надо красоваться перед тобой – он моментально утрачивает человеческий облик. Ты еще сомневался – мадиста! Чистейшей породы. Если знать, что он ничего дурного не отчудит – с ним работать одно удовольствие, даже несмотря на то, что он проходимец.

– А в чем дело? Почему так долго "висим"?

– Под его ответственность "висим". Гляди...

На пульте управления, в метре над напольной панелью наметилось красноватое свечение, к которому, по ходу его разрастания, примешивались белые и черные пятна. Когда голограмма окончательно оформилась и застыла, Матлин ахнул: в пространстве висела великолепно выполненная пачка "Мальборо". Она задрожала, завибрировала и сняла с себя полиэтиленовую упаковку.

– Это он проделывает через каждые два часа, – пояснил Суф, – ты должен знать, что это означает.

Из раскрытой пачки вылезла сигарета, подлетела вверх, застыла над полыхнувшим огоньком зажигалки и струя дыма, ринувшись вниз, приняла форму человеческих легких.

– Перекур. Вот что это означает...

– Землянам обязательно во время перекура держать корабль в мертвой фазе?

– А как же? Он напрягался. Пока не перекурит – никакой другой фазы не будет.

– Но зачем же отравлять климат на моем рабочем месте?

– Все курильщики таковы. Если втянулся – ничего не поделаешь. Я тоже курил, пока меня не сцапали бонтуанцы. Ничего страшного. Надо подождать.

Пульт управления постепенно насыщался клубами дыма. Внутренние фильтры оказались парализованы зоной, и Суф для более четкой видимости включил подсветку, не реагирующую на атмосферные помутнения Невидимый курильщик, сделав последнюю затяжку, растоптал окурок на световой панели.

– Вот и все, – подытожил Суф, – полезай обратно в "гроб". Скоро будем на месте.

Болф устремился по рваному коридору в потоке летящей навстречу плазмы, рассекая себе невидимый глазу фарватер и Матлин, испытав неприятное оцепенение и резь в глазах, предпочел захоронить себя до следующего перекура.

Глава 6

Первые часы "жизни" в человеческом облике Али не был похож ни на человека, ни сам на себя, скорее на ту статичную галлюцинацию, которую Матлин однажды наблюдал в своем особняке. Его тело с трудом восстанавливалось и делалось прозрачным. Сам же он пребывал в состоянии полусна-полубреда. Матлин с Суфом не рисковали общаться с ним в таком состоянии и бережно оттранспортировали тело в консервационный отсек наполняться красками жизни... и с удовольствием изолировали его там от всех возможных выходов. Но мадиста консервации не поддавалась и КМ-обеспечением для прохода герметичного контура пользовалась только с одной целью – чтоб никто из свидетелей не догадался, что "оно" мадиста.

Экспедиция оказалась на самой границе фактурной зоны Акруса и, так как корабль после прохода зоны оказался крайне разбалансирован, некоторое время ушло на то, чтобы привести его в нормальный режим и поставить на маршрут. Как раз к тому времени Али очухался, принял эстетичный вид, выбрался из своего заточения и, как привидение, шатающейся походкой гулял по отсекам.

Болф обнаружил себя при проходе первой же пограничной сферы, на самых дальних подступах к фактурным системам. Это было слабое место навигатора Суфа – засветить себя на границе, которую мог незамеченным пройти даже новичок. Вовсе не оттого, что он не видел границы, а только потому, что ему ни разу не пришло в голову остановиться и проанализировать ситуацию, как это сделал бы любой разумный гуманоид Ареала. Но, в составе экспедиции не числилось ни одного разумного существа, и через минуту полета Суф вынужден был оправдываться перед службой внешнего контроля. Они абстрактно представились "миссией Ареала" – это был дежурный вариант, означавший лишь то, что визитеры не намерены сообщать о себе подробностей. Удивить пограничников Ареалом не получилось. Кто ж еще мог забрести в их запертую зоной обитель?

Матлин поздравил себя с прибытием в четвертую ступень фактуры и узнал между делом, что в последние несколько столетий по этому сектору внешней зоны ни один корабль Ареала не проходил.

Суф реабилитировался тем, что поразительно легко нашел общий язык с пограничниками. Может, оттого, что 4-я ступень любой фактуры была ему до какой-то степени родственной. Его неумеренная общительность пополам с неуместной откровенностью дала свой результат: сектор прохода бонтуанского корабля-похитителя с четким маршрутом и пунктом прибытия обошлись ему в четверть часа дружеского общения и в одно большое убедительное "спасибо", которое он произносил уже на местном языке. Бонтуанец прошел прямым курсом к одной из древнейших планет цивилизации, которая располагалась в системе аналогично Земле: с той же массой, с тем же удалением от светила, наклоном оси и цикличностью вращения.

В фактурном каталоге Акруса конкретно этой планеты Матлин не изучил. Орбитальный наблюдатель над ней не транслировал, и ему даже в голову не пришло поискать планету, похожую на Землю. Даже внешнее сходство акрусиан с человечеством его на такую мысль не натолкнуло. И теперь все время пути он предвкушал неведомые антимиры, битком набитые зловещими тайнами, самой зловещей из которых был он сам.

Конечно, из ознакомительной астрофизики Матлин прекрасно знал, что однородные структуры во всем ареале не редкость. Более того, благодаря постоянному внутреннему движению, присущему каждой диалектически осмысленной вещи, однородные структуры, находившиеся некогда в тесном единстве, могут разлетаться на очень дальние расстояния, как расколовшиеся материки планеты. Но сердце колотилось – это был первый в его жизни визит в настоящую, неродную ему фактуру.

С орбиты планета казалась безжизненной. С кристально чистой атмосферой и барашками-облаками. Создавалось впечатление, что обитатели внезапно ее покинули. Пустые многоярусные города тянулись по всему материку, с орбиты напоминая рваную тряпку, и трудно было понять, один это город или много слившихся агломератов. Остальная часть суши представляла собой архипелаг, зеленым кольцом опоясавший планету, а полюса были накрыты толстым слоем льда, проникнуть под который можно только по туннелям с главного материка.

Вся жизнь планеты была сконцентрирована вокруг нескольких баз, (которые фантасты называют космопортами), рассчитанных на прием легких аппаратов средней и малой дальности. Здесь как раз наблюдалось оживление, все остальное представляло собой закрытый для деятельности заповедник, музей.

Вновь прибывшие путешественники спустили Перру в один из таких космопортов и двинулись пешком через близлежащие городские кварталы, стараясь не нарушать разрешенного туристического маршрута. Дорога уводила их на нижние ярусы. Строения внизу казались гораздо более древними и ухоженными, но кое-где красовались развалины, приближаться к которым категорически запрещали расставленные вокруг силовые поля. Похоже, разрушены эти строения были очень давно, что само по себе представляло историческую ценность. Нельзя сказать, чтоб архитектура нижних ярусов слишком напоминала земную, но некоторое сходство было. Интересным был принцип построек: местами они заканчивались крышей, но чаще на верхние этажи накатывались новые ленты дорог, площадей, а дома верхних ярусов поддерживали мощные сваи, образующие внизу декоративные арки. Под арками пространство напоминало зимний сад с тенистыми зарослями и скамейками для прохожих.

Путешественники зашли под купол такого павильона, в два этажа висячих зарослей и бритых газонов. Под нижним этажом располагалось озеро, гладкое как зеркало. Вокруг него было достаточно оживленно. Несмотря на холодную погоду, совершенно голые люди – взрослые, дети разгуливали по берегу озера, забредали в него по горло, но почему-то никто не плавал. Матлин испытал желание показать им пример, нырнув с какого-нибудь обрыва, но местные отдыхающие и без того косились на них, вырядившихся на пляж, как на северный полюс. А Али, который всю дорогу добропорядочно помалкивал, уже улыбался до ушей голой и совершенно лысой даме весьма преклонного возраста.

Им пришлось вызвать Перру и воспользоваться ее услугами, чтобы преодолеть водоем, который оказался системой из нескольких озер, соединенных водопадами и протоками. Спуститься на грунт удалось лишь глубокой ночью. Внутри павильонов скорость полета была строго ограничена. Но путешественники не торопились. У нижних этажей каскада было безлюдно. Там они и устроились на отдых.

Желание Матлина искупаться было так велико, что даже не летняя температура воздуха его не остановила. Но поплавать не удалось и он, так же, как отдыхающие верхнего озера, лишь постоял по горло в воде и, разве что, пару раз дернул руками-ногами, чтоб окончательно убедиться – вода легче его тела и не держит на поверхности. Он зачерпнул горсть воды и понес на химический анализ в Перру, но Суф воспротивился: "Этому может существовать миллион объяснений, – заявил он, – не стоит загружать "пряник" порожняком, он тебе это припомнит..."

Когда взошло "солнце" – перед ними, как прежде, лежали сплошные города...

Общая информатека никакой информации о Короеде не дала: либо такого человека в природе не существует, либо уточняйте цели его присутствия. Цели присутствия Матлин и сам узнать бы не отказался. Они не стеснялись опрашивать каждого встречного, не видали ли они... не слыхали ли они... Особенно тех, кто был похож на местных завсегдатаев и не проявлял к ним, в частности, к Матлину, подозрительного интереса. Те с интересов рассматривали черно-белую фотографию Короеда со всех сторон и на свет. Но ничего определенного сказать не могли, кроме того, что искать методом выборочного опроса ничем не примечательное существо – дело бессмысленное. Впрочем, Матлин это и сам понимал.

Возможно, они так и не узнали бы ничего, если бы не чудовищное везение: один из случайно спрошенных оказался бывшим служащим космопорта и догадался предположить, что если цель пребывания здесь "этого Короеда" неизвестна и если он точно не местный, следует прежде всего выйти в "справку" космопортов по всей зоне и разыскать некоего экспедитора Лэя-Матри-Биорга, который должен знать такие вещи наверняка. Если он не знает – можно с чистой совестью возвращаться обратно. Бывший служащий был настолько любезен, что тут же сам связался со "справкой" по устройству, висящему у него на поясе, и замахал руками:

– Он здесь, он здесь! Торопитесь на верхнюю палубу старого порта. Там любого спросите: экспедитор Лэй-Матри-Биорг.

Трое пришельцев спешно погрузились в "пряник" и, подняв его за павильонный купол, рванули так, что чуть не пролетели мимо указанного места. Не прошло и пяти минут, как они промчались через весь материк.

На пассажирской палубе порта топталось человек двести. Трудно было понять, чем они занимались: то ли встречали кого-то, то ли провожали, то ли просто проводили время. Народ снизу прибывал, но какого-либо ярко выраженного лидера в этом скопище не наблюдалось.

Первый остановленный ими – юноша с большим цилиндром в руках, услышав имя Лэя-Матри-Биорга, притормозил, поддерживая коленом цилиндр; указал пальцем в самый центр толпы и побежал дальше. Тут-то и произошло то, что окончательно развеяло все сомнения Матлина. Из толпы прямо на него выскочил мальчишка лет девяти и застыл, как вкопанный.

– Феликс Матлин? – воскликнул он на чистейшем русском языке. – Вы еще живы?

Пока к Феликсу Матлину возвращался дар речи, мальчишка кинулся наутек, да так шустро, что проследить траекторию его движения было невозможно. Матлин выскочил на перила площадки, с которой были видны все лифты и спусковые панели, но все, что ему удалось разглядеть, – это маленькую фигурку, улепетывающую в направлении подземной трассы.

– Стой!!! – изо всех сил заорал он. – Остановись! – их уже разделяла почти стометровая высота яруса. Как мальчишке удалось спуститься вниз с такой скоростью, Матлин не понял, да и не время было... Точно также он впоследствии не понимал, каким образом ему удалось сорваться с перил. Лишь пролетев метров двадцать вниз, вспомнил, что на нем нет ремонтного жилета со страховочным "карманом". А еще через двадцать метров его начало тошнить, и он принял решение тормозить любой ценой, обо что попало, но дальше аварийной планки манжета реакция не сработала. Все, что успела для него сделать защитная система костюма, это отшвырнуть его в сторону за три метра до камней нижней площади. Он еще разглядел впереди силуэт убегающего мальчика и даже попытался броситься за ним, но на ноги встать не смог: вся левая часть тела оказалась переломана. Он не почувствовал боли и еще несколько раз пробовал встать, пока не наткнулся на вязкое страховочное поле, как раз на том месте, куда должен был приземлиться изначально. Это сработала страховка Суфа и, если б он не хватал манжет – был бы в полном порядке. Он уткнулся лицом в каменную плиту... его очень сильно тошнило.

Матлину так и не удалось ни на минуту потерять сознание. К своему жесточайшему отвращению, он помнил все до ничтожных подробностей: переполох, который произошел на верхней площадке из-за его нетрадиционного способа перемещаться по ярусам; его погрузку и транспортировку в некое подобие гостиницы. Впрочем, он не исключал, что это, может быть, КПЗ в своем цивилизованном варианте или камера для психбольных. Он наблюдал, как спаивали его кости очень интересным "паяльником", издающим шипение и запах жареной курицы; как стягивали его порванные сосуды, отсасывали гематомы. Возможно, пытались давать наркоз, но наркоз на него не действовал так же, как боль. С ним еще много чего делали интересного, но, не дождавшись конца процедур, он уснул. Может, на нервной почве, может, от обычной усталости и спал, пока Али с Суфом его не разбудили. Было утро следующего дня.

– Извини, – сказал ему Суф, – знал бы сразу, что ты выкинешь такой идиотский номер – подключили бы синхронную страховку...

– Ты слышал, что сказал пацан?

– Да, Али перевел мне.

– Он сказал, что мне давно уже следует быть покойником.

– Безусловно, он был прав, – согласился Суф, и Матлин заскрипел зубами от ярости.

– Только не вздумайте поругаться! – вмешался Али.

Обе конфликтующие стороны выдержали паузу, свирепо взирая друг на друга.

– Я уже сам говорил с ним, – продолжил Суф.

– С Лэем (мать его...) Биоргом?

– Матри-Биоргом. Если ты намерен иметь с ним дела, произноси имя полностью. И вообще, здесь так принято, даже если имя содержит адрес и род занятий, – будь любезен...

– Ладно, ладно, кто он такой?

– Мрачный тип, – Суф изобразил на лице гримасу отвращения, – зануда. Но, кажется, он тоже тебя узнал.

К вечеру того же дня мрачный тип Лэй-Матри-Биорг сам стоял на пороге его покоев. Он оказался человеком лет 45, среднего роста, чуть полноватым с милой наружностью провинциального бухгалтера, не чуждого никаким человеческим слабостям. Ни страха, ни отвращения это существо у Матлина никоим образом не вызывало.

– А... – протянул Биорг, – я не верил ни ушам, ни глазам своим до последней минуты! Передо мною действительно Феликс Матлин? Я не сплю и не нахожусь в плену безумных иллюзий? – весь этот монолог он произнес на чистейшем русском языке, без какого-либо даже намека на акцент.

– Присаживайтесь, – пригласил его Матлин.

– Благодарю вас, покорно благодарю. Надолго ли в наши края?

– Мне хотелось бы повидать Короеда и я тотчас же вас покину.

– Как жаль, право же, как жаль. Не стоило бы так торопиться, – его подчеркнутая театральность начинала действовать на нервы, – тем более, того, кого вы пожелали видеть, здесь нет. Но я, пожалуй, взялся бы устроить вам встречу с Лоином Гренсом. Мне кажется, она доставит вам удовольствие.

– Меня интересует Андрей Короед.

– Ни секунды не сомневаюсь, что это достойнейшая личность, но, кажется, мы с вами с трудом понимаем друг друга. Я бы, с позволения сказать, настаивал на вашей встрече с Лоином Гренсом. В противном случае, я отказываюсь понимать причину такого визита.

– Откуда вы меня знаете?

– Господин Лоин Гренс знает о вас все.

– Это он вез меня сюда?

– Точнее, он пытался это сделать, но после неудачи бесконечно об этом сожалел.

– Что ему от меня понадобилось?

Биорг сделал удивленное лицо.

– Ему от вас? Спаси Господи! Ровным счетом ничего. Ему нужно было всего лишь от вас избавиться, отвязаться. Это вы, позвольте заметить, пристали к нему, как банный лист.

– Вы хорошо говорите по-русски.

– Это мой третий родной язык.

– Прошу вас, будьте внимательнее и уточните: избавиться или отвязаться?

– Право же, – удивился он еще больше, – не вижу разницы. Он всего лишь хотел, чтобы вы оставили его в покое.

– Прекрасно. Ведите меня к нему.

Поздней ночью на транспортный этаж здания гостиницы, вышли двое и, преодолев пешком несколько пролетов вниз, уселись в длинную белую машину. Машина поднялась над дорогой, со свистом пронеслась до конца улицы и нырнула в туннель на оживленную подземную магистраль, о существовании которой праздные туристы, падающие с перил космопортов, возможно, не догадывались. По крайней мере, это наводило на мысль, что подземная часть города не заканчивается прозаическим подвалом. Спустя несколько часов, машина вонзилась в круглую дыру, служащую воротами павильона, из которого торчали лифтовые шахты, приглашающие спуститься еще ниже. Лифт работал, как стандартный технопарковый лифт Ареала: по любой траектории – вниз, вбок, по диагонали, как в детской игре с шариком, который должен прокатиться по доске препятствий и шлепнуться в нужную лунку – ни за что не уследишь, как он до этой лунки докатится.

Биорг прямо из кабины отомкнул тяжелую дверь, за которой показался широкий, залитый светом коридор, похожий на холл дорогого отеля. Пол был устлан ковровой дорожкой, на стенах висели светильники дневного света. Здесь же, в керамических вазах, росли обычные комнатные растения: фикусы, кактусы, ни чем не отличающиеся от своих собратьев, выросших где-нибудь в Калифорнии или в московских столовках.

– Прошу вас, точно следуйте за мной, – Биорг провел его мимо зала с фонтаном, по мраморной лестнице в коридорный тупичок, в который выходили двери двух апартаментов. На одной из них красовалась полированная деревянная коробка, похожая на почтовый ящик. Биорг тихонько постучал по ящику и, приоткрыв дверь, просунул голову внутрь.

– Господин Лоин Гренс, к вам посетитель.

Но в комнате было темно и тихо.

– Зайдите, Феликс, подождите там, а я тем временем разыщу его, – он почти силой впихнул Матлина в комнату и закрыл дверь.

Нащупав на стене выключатель, Матлин успокоился. Люстра осветила комнату с высоким потолком, на стенах которой вместо окон размещались яркие витражи со сценами охоты и пасторальными пейзажами. Посреди стоял стол, заваленный горой исписанных бумаг, а вокруг были, то ли расставлены, то ли разбросаны кресла и стулья. К комнате примыкала небольшая столовая, совсем маленькая спаленка за тяжелой занавеской с колокольчиками и туалетные комнаты, выложенные светлой плиткой.

Окинув все это взглядом случайного посетителя, Матлин вернулся в гостиную и сел на диван, стараясь совладать со своим подлым желанием сунуть нос в чужие рукописи. Тем более, что из-под груды бумаг торчала плоская портативная машинка с русским алфавитом. Просидев еще с четверть часа, он, со скуки, отправился рассматривать витражи, но тут из коридора послышались шаги, и дверь распахнулась настежь.

– Феликс! Ты жив! Господи, как я рад! Как я безумно рад, что ты нашелся!

На пороге прихожей собственной персоной стоял Андрюха Короед, и его бледная физиономия переливалась всеми оттенками счастья. Он размашистой походкой подошел к Матлину и обнял его.

– Феликс! Скажи хоть слово! Скажи, что я не сплю, что это действительно ты!

– Знаешь, дружище, – пробормотал Матлин, с трудом унимая дрожь в голосе, – кажется, я сам не вполне в этом уверен...

УЧЕБНИК

ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ

Искусство. Естество. Бонтуанские ментальные оболочки.

Возможно, адаптация терминов не очень удачна. Искусство в Ареале имеет смысл, несколько отличающийся от земного аналога. Может, дело только в моем неправильном понимании, но ничего более подходящего в своем словарном запасе не нахожу. Искусство в Ареале следует понимать дословно как "опосредованное творение", вторичное, производное. Ему противостоит термин "непосредственное творение". По аналогии с Искусством, переведу его как "Естество".

Естество – то, что не имеет автора-создателя; то, что произвела на свет сама природа; и, наконец, то, что сделано неизвестным автором. Даже если это вещь вполне ручной работы, но до тех пор, пока неизвестно, чьих именно рук, сама вещь и всякий способ ее мировоззренческого осмысления относится к категории Естества. Для человеческого менталитета такое толкование абсолютно бессмысленно, даже смешно. Не только для человека, в пределах всех родственных и схожих фактур. В Ареале этот смысл возник в результате необходимости четко разграничить Искусство и Естество в не родственной среде, где не подскажет чутье и не сработает инстинкт. Эти же категории являются исходным уровнем познания (чего угодно) и в общей арифметике бытия используются в связке с такими же исходными категориями: "первичное" и "вторичное".

В продолжении этого ряда есть еще "третичное", "четвертичное" и т.д. Невозможно представить, сколько всего степеней опосредованного. В конце этого списка может померещиться сам черт рогатый. Но начало выглядит вполне логично:

1. Первичные творения – Естество – предискусство

2. Вторичные творения – Искусство – творения Естества

3. Третичные творения – 1-ое Постискусство – творения творений

Естества

4. Четвертичные творения – 2-ое Постискусство – и т.д.

Каждая вещь, каждое явление, суждение, знамение... (от странствующего астероида до человеческой цивилизации), имеет в этой шкале свое заслуженное место. От правильного определения своей категории зависит многое, если не сказать, все. Возникает вопрос, каким образом можно ее определить, нам, находящимся внутри системы? Первична или вторична цивилизация, к которой мы принадлежим? Возникла ли она естественным образом или ее произвели искусственно? Отвечу: по косвенным признакам. Надо представить себе, чем искусственная фактура может отличаться от настоящей и оглядеться по сторонам.

Земля в этом смысле представляет собой настоящий ребус. Здесь с одинаковым успехом можно найти признаки, говорящие о том, что эта цивилизация имеет ярко выраженное естественное происхождение: явные исторические циклы, мощные рывки в развитии и т.п.. Можно найти аргументы в ползу абсолютной вторичности: допустим, многорасовость, гуманитарно-техногенный дисбаланс и т.д. На первый взгляд, казалось бы, истину следует искать посередине, но нет "Между Искусством и Естеством середины не бывает, – гласит аритаборская пословица. – Между Искусством и Естеством могут быть только бонтуанцы, а там, где есть бонтуанцы, никогда не будет ни середины, ни равновесия." И с этим невозможно не согласиться: цикличность развития фактуры с непрекращающимися кризисами дисбаланса может свидетельствовать о бонтуанских влияниях. Собственно, бонтуанские влияния вычисляются в первую очередь именно по таким смешанным вариантам и по ряду других характерных деталей, одна из которых будет рассмотрена прямо сейчас.

Речь пойдет о явлении, которое по аналогии с ноосферой Вернадского, можно назвать ментасферой. Это нефизический и нематериальный в нашем понимании аспект, некий единый для всего человечества "банк данных" идей, образов, пережитых событий, интерпретаций – то, что передается с языком и без языка, со способностью видеть окружающий мир в одних и тех же красках, с нажитой системой ценностей и мировоззрений; то, чему не всегда способствует фундаментальное образование и то, на что иногда пагубно влияет излишне оригинальный менталитет. В истории философии, начиная с античной и кончая современными попытками интерпретировать немецкую классику, можно найти много других удачных терминов, но ни один из них до конца не отражает сути явления. К тому же, ментасфера по смыслу стыкуется с понятием И-инфополя, а при более детальном рассмотрении является для Земли внешним защитно-преобразующим фильтром от ИИП. Иначе это называется бонтуанскими И-информационными оболочками, которые имеют цель защиты и коррекции развития. Создание подобных оболочек происходит всякий раз по-разному. Иногда яйцо появляется раньше курицы, иногда курица раньше яйца, – все зависит от того, о каких конкретно "яйцах" идет речь. Процесс этот обоюдный, творческий с обоих сторон. Обитатели бонтуанских фактур по ходу развития получают дар влияния коллективного сознания на физические процессы и такого же рода обратную связь влияния физических процессов на коллективное сознание. Сознание индивида-фактуриала обычно слишком слабо для самостоятельной деятельности в ментальных оболочках. Даже если отдельные уникумы предъявляют конкретные результаты своих сознательных манипуляций, это оказывается сплошной иллюзией. Вероятнее всего, они находят способ (иногда непроизвольно) манипулировать коллективным сознанием. И, чем сильней и насыщенней эта так называемая ментальная оболочка, тем сильнее ее воздействие на фактуру. Это и принято называть "бонтуанской интеллектуальной чумой".

На ранних ступенях "чума" может оказаться увлекательной и стимулирующей. По крайней мере, бонтуанские фактуры в Ареале, если можно так выразиться, котируются (как ребенок-аристократ, с детства владеющий французским языком и изысканными манерами рядом со своими сверстниками из заводских трущоб). Но для развития фактуры на поздних ступенях эта самая оболочка может оказать дурную услугу – стать настоящими кандалами развития. Она имеет худшее свойство выморочных аристократических семейств – зацикливание на самой себе и захиревание от постоянных кровосмешений. Если не расширять в нужном темпе ее границы, она, следуя законам генетики, накапливает и передает вредный, саморазрушающий "генофонд". Рвать извне этот замкнутый круг может быть опасно для цивилизации, особенно перенаселенной. Изнутри же для этого требуется прорыв колоссальной мощности, на который планетарная цивилизация вряд ли способна.

Прочие фактуры отличаются от бонтуанских именно отсутствием защитных оболочек. В них не доминирует коллективное сознание, по сравнению с бонтуанскими собратьями, они тормозят в развитии, больше подвержены разрушающим влияниям извне. Если в их среде каким-то образом возникает общая похожая ментасфера – она не столь сильна, более контактна с инфополями и развивается естественным путем изнутри. На это уходит несравнимо больше времени и сил, но в итоге получается, скорее, проводник ИИП, чем фильтр, и "кровосмесительными" болезнями он не страдает.

Одна из первооснов бонтуанских манипуляций с ранней фактурой – так называемая "коррекция развития", которую можно считать сбоем в генетически заложенной последовательности развития Естества. Такая прививка может оказаться эффективной лишь в случае, если время ее проведения рассчитано с ювелирной точностью и долгий послепрививочный карантин проходит под контролем. Малейшая неточность дозы и "больного" становится проще усыпить, чем вылечить. Отчасти, именно этим и объясняется существование закрытых бонтуанских заповедников, внутри которых ничего интересного для Ареала нет. Но все, что ни делается, – делается во благо. Так называемое "бонтуанское Искусство" имеет вполне конкретную цель. Дело в том, что выращивание управляемого коллективного сознания в итоге дает набор стойких (типично бонтуанских) мировоззренческих канонов, позволяющих фактуриалу решить неразрешимую задачу осознания себя в окружающем его мире в той же степени, что и осознания окружающего мира внутри себя. В конечном итоге, это формирует способность цивилизации как ментальной общности адаптироваться на стадии Ареала, где, как правило, выживают лишь отдельные индивиды. Это, по мнению бонтуанцев, лишает иммунитета перед такими вещами, как "старость", "смерть", "тупик" и тому подобные категории бытия. Перед ними уязвим индивид, но не уязвима общность индивидов. На стадии фактуры это благое начинание частенько деградирует в банальную религиозность, "ментальную прику*", так называемую точку отсчета. Она возникает, подчас, непроизвольно и может с полным правом относить себя к категории Естества, но перспективы ее трансформации на уровнях Искусства, вызывают множество противоречивых догадок.

Глава 7

– Ты не помнишь совсем ничего? Ни меня, ни Биорга? Ни...

– Не трудись перечислять, ничего абсолютно.

Удивленный Гренс прошелся взад-вперед по комнате, размахивая рукавами халата.

– Даже не знаю, с чего начать. Надо, наверно, начать с того, что извиниться перед тобой. Это из-за меня, только из-за моей глупости ты влип в эту авантюру. Может быть, еще, конечно же, по совершенно нелепой случайности...

В дверь осторожно просунулась голова мальчишки, того самого, за которым таинственно воскресший "покойник" безуспешно гнался у космопорта. Гренс сердито топнул на него ногой.

– Засранец! Что ты себе позволил в разговоре с дядей Феликсом!

Но мальчишка, ничуть не смутившись, вошел в комнату с огромным подносом, и, водрузив его на стол, принялся расставлять содержимое надлежащим порядком. Фужеры, чашки, вазы с фруктами и бутылки с вином, дымящийся фарфоровый чайник... Матлин искренне восхитился силой этого необыкновенного ребенка. Даже ему, взрослому человеку, все это поднять на одном подносе было бы нелегко.

– Это мой сын, – объяснил Гренс, когда мальчик удалился.

– Что?

– Не удивляйся. Поживи здесь с годик-другой – перестанешь удивляться всему. Пришлось его усыновить, чтоб дать ребенку нормальное воспитание. Здесь это принято. Могу ли я тебя спросить, Феликс, представляешь ли ты, где сейчас находишься?

– В каком смысле? Понятия не имею, что это за берлога. Думаю, километра полтора от поверхности грунта...

– В смысле более глобальном.

– Зона Акруса, протофактура. Ты это имеешь в виду?

Глаза Лоина Гренса слегка округлились. Несколько минут он сосредоточенно гремел посудой, разливая в чашки горячий напиток и сваливая на пол остатки рукописей.

– Слава Богу, – произнес он, наконец, – ты избавил меня от самых тяжелых объяснений. Признаюсь, с полгода им удавалось морочить мне голову, будто я на Земле. Не знаю, что ты называешь Акрусом и протофактурой, но слишком хорошо помню свой стресс, когда узнал, что все это – совершенно чужая планета. Теперь я вдвойне рад, что тебя нашли.

– Ты собирался в чем-то покаяться?

– Да, да! Именно так, друг мой, я поступил как последняя свинья. Ты всегда называл меня эгоистом и был прав! – Он размашистым жестом преподнес Матлину фужер, наполненный белым вином и уселся напротив него в кресле. – Ну, что мне прикажешь делать с твоей амнезией? Просто не верится, никак не верится, что ты смог это забыть. Мне до сих пор снятся кошмары... – он осушил свой фужер, вставил в зубы сигарету и долго метался по карманам халата в поисках зажигалки, пока, наконец, не прикурил, не забылся в клубах дыма и не выдавил из себя первого основополагающего слова – "прости".

– Прости. Я должен буду рассказывать с самого начала, с детства, если позволишь... Собственно, в какой-то степени, твой провал памяти мог бы быть выгоден мне, но Феликс, ты был моим единственным другом, с кем мне еще говорить, если не с тобой. Со второго класса, с тех пор, как тебя перевели в нашу школу, ты знал обо мне больше, чем кто– либо. В отличие от тебя, я помню все: то, как мы сидели за одной партой, как ты учил меня умножать в столбик... Собственно, это неважно. Да, это тебя уже вряд ли заинтересует. Все началось, дай Бог памяти, классе в пятом, когда я первый раз убежал из дома. Из-за отца. Кажется, он тогда сильно накричал на мать и влепил мне затрещину. Это у нас и раньше случалось, но... именно после того побега у матери появилась навязчивая идея, что когда-нибудь я убегу из дома навсегда или отец забьет меня до смерти. Все это чуть не закончилось военным училищем, но, в конце концов, мать меня пожалела. Я засиживался на продленке допоздна, ходил в какие-то дурацкие кружки юных следопытов, где занятия проходили по вечерам, только для того, что поменьше маячить дома...

– Он здорово тебя бил?

– Это не то слово.

– Ты никогда не говорил мне об этом.

Гренс пожал плечами.

– Это не самая приятная тема для разговора. После моего побега он прямо-таки взбесился, решил, что я связался с уличной шпаной, пью, курю, ворую... Отец у нас всегда был немного с приветом – трудное послевоенное детство... Но суть не в этом. Суть в том, что мне надо было каким-то образом выжить, и я нашел выход. Припоминаешь, о чем идет речь?

– Какая-нибудь секта?

Гренс снисходительно усмехнулся.

– Феликс, мы росли в советские времена, хоть это ты можешь вспомнить? Какая там секта для пионеров? Ты помнишь кирпичный трехэтажный домик через дорогу, напротив твоего двора?

– Дворец пионеров, который давно снесли? Там ты занимался в своем историческом кружке?

– Да, да! Наконец-то! Все мои кошмары прекратились после встречи с Георгием Павловичем...

– Помню Георгия Павловича. Ты говорил о нем, ну и что?

– Вроде бы, по официальной версии, он был бывшим преподавателем университета, потрясающе интересный мужик. Я был от него без ума.

– Ну, как же, как же! Это из-за него ты чуть не завалил выпускной экзамен?

Гренс расхохотался.

– Реформы Столыпина – не смеши меня. Я был маленьким самоуверенным идиотом! Феликс, ты же не будешь отрицать, что историю я знал лучше всех наших преподавателей вместе взятых?

Матлин утвердительно закивал головой: без вопросов, он сам об этом не раз говорил несчастному маленькому, до неприличия начитанному Короеду, чтобы успокоить его после очередного конфуза. Он прекрасно помнил все этапы их плодотворного сотрудничества на экзаменах и контрольных, когда он себе в удовольствие решал для своего соседа по парте оба варианта по математике, зато учебника истории мог не открывать вообще. Андрюша Короед так же, в свое удовольствие, весь школьный курс истории излагал ему в самых увлекательных подробностях на уроках, на переменах и при каждом удобном случае, даже тогда, когда его совсем об этом не просили.

– О, да! – Матлин в знак признательности приложил руку к сердцу. – Твоих заслуг никто не отрицает.

– Чем мы только с Георгием Павловичем не занимались, – продолжил Гренс, – начиная с антропологии и палеографии и кончая герменевтикой и футуристической лексикой. Для тебя это, наверное, как для меня "зона Акруса". Но и это неважно. Когда выяснилось, что наш дядя Жора никакого отношения к университету не имел, он не имел даже диплома историка... Удивительный был человек, он был для меня всем... Если ты можешь это понять. Он был моей семьей, моим домом, я пропадал у него круглые сутки. Ему даже удалось расположить к себе моего отца! Он относился ко мне, как к сыну... Только с ним я и мог чувствовать себя человеком. Ну, что же... Почему ты ничего не ешь? Давай-ка, не церемонься. Разговор будет долгим.

– Кем был этот Георгий Павлович?

Гренс пожал плечами.

– Я очень часто сам себе задаю этот вопрос. И, представь себе, не нахожу достойного ответа. После школы мы больше не виделись. Он уехал в Краснодар к сыну. Мы переписывались до армии, он приглашал на лето в гости. Потом... представить себе не могу, что произошло. Он перестал отвечать на письма. Я ездил туда, но...

– Что "но"?

– Да нет, не подумай ничего особенного, такого адреса в Краснодаре не существовало никогда. Даже ничего похожего.

– Он так и не объявился?

Гренс растерянно помотал головой.

– Ни он, ни родственники, ни знакомые. Куда я только ни обращался. Как сквозь землю... Словом, с тех пор мне ничего о нем не известно. До армии я валял дурака, а когда вернулся – успешно провалил экзамены в университет. Ты не можешь этого не помнить.

– Да, разумеется.

– Подло! Гадко! Представь себе: сдать на "отлично" все экзамены, и под корень завалить иностранный. И это после армии. Ты сразу поступил, тебе меня не понять. Нет, надо было идти в американскую армию наемником – тогда бы не было проблем с английским.

– Были бы проблемы с комсомолом.

– Феликс! Ты возвращаешь меня к жизни. С кем бы я еще здесь так славно побеседовал?

– Я помню эту печальную историю, конечно, мои самые глубокие соболезнования... Пожалуйста, продолжай.

– Но ты не знаешь самого главного. В тот момент, когда я выходил из аудитории с проваленным английским, ко мне подошел мужик и пригласил выйти на лестницу поговорить. Первое, что мне пришло в голову, – мужик университетский и сейчас начнет с меня требовать взятку, мне не хватало каких-то полутора баллов, можешь себе представить?

– И что же?

– Он предложил мне работу. Хорошую работу за хорошие деньги с длительной командировкой. Это было связано с архивами и анализом древних рукописей. Всему, чего я еще не умел, меня предполагалось обучить на месте. Что за архивы, рукописи и куда эта длительная командировка, говорить отказался, не уполномочен, видите ли, это большой секрет. Только, говорит, в случае полного согласия с моей стороны. В конце концов, мы распрощались. Почему, если это действительно серьезная работа, не обсудить все сразу? Какие там могли быть секреты в древних рукописях? С другой стороны, я же не девочка, которую можно, в случае чего, продать в гарем. Зачем-то я ему действительно понадобился. Словом, на следующий день я уже сожалел о своем отказе.

– И ты не попытался разобраться?

– Послушай, откровенно тебе скажу, после экзамена мне было не до этого. Я рассчитывал получить фундаментальное образование. Я и на следующий год рассчитывал, но ситуация повторилась до мелочей. Ты об этом ничего не знаешь... Этого я не рассказывал никому: я опять завалил английский в той же самой аудитории, тому же самому преподавателю, более того, ту же самую тему, что и год назад. Можешь себе представить мое настроение, когда я, выходя из аудитории, узрел того же самого типа, который сделал мне то же самое предложение, только с гораздо более виноватым видом. Будто он считал себя причиной моего провала. Я был так взбешен, что не стал с ним разговаривать, но в течение года видел его не один раз: то мы случайно сталкивались в метро, то в магазине, то вообще черт знает где. К тому времени с фундаментальным историческим образованием я окончательно решил покончить. Но прошел год и, словно бес попутал, опять потащил документы в университет и все повторилось. Поверь, я не то что читать, я думать по-английски научился, а тут – словно внезапное отупение: та же аудитория, тот же билет, будто я вернулся в тот же день два года назад и уже не сомневался, что преподаватель меня завалит.

– И преподаватель?..

– Тот же мерзкий тип с рожей пьяницы, и фамилия у него соответственная... на кучу дерьма похожа. То ли Калов, то ли Галов, будто они его с улицы притащили, – всю дорогу в носу ковырялся и гремел бутылками в дипломате. Абсолютно то же самое во всех деталях и я не сомневался, что мой работодатель опять стоит у дверей. Как думаешь, что я сделал?

– Наверное, здорово струсил.

– Так и есть! Не то, что струсил – меня почти парализовало с испугу. Я был уверен, что спятил, что должен немедленно сдаться в психушку. Тут я и сказал ему, что согласен, только ради того, чтобы выиграть время и смыться из Москвы, но он... Ты не представляешь себе, как он был счастлив, сколько наговорил мне на радостях всякой ерунды и, в числе прочего, проскочила одна небезынтересная информация: что Георгий Павлович очень гордился бы мной, узнав о моем мудром решении, что он сам рекомендовал меня на эту работу.

– Это и заставило тебя всерьез согласиться?

– Безусловно. Только это. Я рассчитывал увидеть его. Мне было обещано хорошее вознаграждение при условии, что я сохраню в тайне местонахождение архива. Я согласился, что меня доставят туда с завязанными глазами. Мне так безопаснее, а им спокойнее. Но уже потом, познакомившись с Биоргом, я понял, почему они не дали мне поступить в университет. Именно они были виноваты в моих провалах. Биорг открыл мне глаза. История, которую мы изучали с Георгием Павловичем, оказалась историей без белых пятен. Например, официально практически ничего не известно о цивилизации этрусков – я же могу защитить по этрускам диссертацию, и подобных примеров колоссальное множество. Я почувствовал свое рвение к истории полным идиотизмом, особенно, когда понял, что мое "подпольное" образование имеет роковой смысл – без "белых пятен" истории цивилизация развивается иначе. Одним словом, я понял главное – надо соглашаться, выбора у меня нет.

– Ты не догадывался, куда тебя завербовали?

– Биорг сказал, что архив находится в подземном бункере. Там я должен буду находиться безвылазно до полного завершения работы.

– Кто этот Биорг?

– Смешной человек, – Гренс задумался, подбирая ему точное определение, – он, некоторым образом, мой импресарио. Ценный кадр: знает всех, все, что угодно, может достать, пробить. У нас здесь шутка такая ходит: если не знаешь, в чем смысл твоей жизни, спроси у Биорга, он знает все. Короче, с полгода мы с ним суетились. Он взял на себя все проблемы: транспорт, питание, проживание, материалы для работы. И действительно, мне даже не пришлось ходить по библиотекам. Всю литературу, которая могла понадобиться, он добывал сам. Я лишь просматривал историографию и говорил: теперь мне нужно еще то, другое, третье, такого-то автора – сякого-то... хватали все подряд. Трудно сориентироваться, когда туманно представляешь себе предмет исследования: социальная история, психогенетика цивилизации... искали все, что могло помочь. Несколько раз он ездил за литературой за границу. Энергичный мужик, все доставал моментально. В итоге одна из комнат его квартиры оказалась до потолка завалена книгами, многие из которых я даже не успел просмотреть. И вот настал день отъезда. Этого дня ты, разумеется, тоже не помнишь.

– Никак не могу понять, причем здесь я?

– Ты же хотел все подробно и по порядку. Изволь. Так вот, поздно вечером накануне отъезда Биорг должен был позвонить, чтобы уточнить время и место встречи, но позвонил лишь в два часа ночи и очень извинялся. Говорил, что возникли неожиданные сложности с перевозкой багажа, и очень просил прийти пораньше, помочь погрузить. Договорились, что я буду у него к семи утра. Сам знаешь, как ходит транспорт в нашем районе по утрам. Я, приготовившись идти пешком до метро, вышел в пять, и встретил тебя у твоего подъезда.

– Ты хочешь сказать, что встреча была случайной?

– По правде, мне не стоило к тебе тогда подходить.

– Что я делал у своего подъезда в пять утра?

– Ты шел домой... Не знаю, стоит ли об этом?

– Ну же, не тяни.

– Ты был в стельку пьян. Вернее, не то чтоб в стельку, но вид у тебя был, будто ты не спал три ночи. Увидев меня, ты решил, что еще недостаточно прогулялся и ничего страшного не произойдет, если я приду с другом, который поможет грузить багаж. А я решил, что мне сам Бог тебя послал, и рассказал тебе об этой подозрительной командировке. Ты взялся выяснить, что это за "архивное место". Я еще передал тебе письмо к родителям. Видишь ли, Феликс, как только я встретил тебя, мне стало намного спокойнее, хотя и следовало гнать тебя прочь.

Матлин рассмеялся.

– Разве я не выполнил своего обещания найти "архив"?

Гренс недоверчиво поглядел на него.

– Значит, кое-что ты все-таки помнишь?

– Нет, считай, что программа поиска сработала подсознательно. Итак, мы прошли пешком до метро...

– Ты раскошелился на "мотор" и как раз, когда открывалось метро, мы уже звонили в дверь Биорга. У тебя заиграли часы – было ровно шесть утра. Биорг не удивился, увидев тебя, будто ожидал от меня какой-нибудь пакости. "Заходите, – говорит, – что ж поделать?" Открыл дверь и отправился в сторону дальней комнаты. Мы зашли в коридор, и как только дверь за нами закрылась, я сразу почувствовал что-то не то. Коридор оказался непривычных размеров, будто мы попали в другую квартиру. Я хотел нащупать выключатель, но не смог дотянуться до стены, она как будто исчезла. Потом я неожиданно далеко услышал твой голос. Ты кричал: включи свет, скорее включи свет! Я кинулся открывать входную дверь, но и ее на месте не оказалось. Руки проваливались во что-то вязкое. Вокруг кромешная темнота. Я совсем перестал ориентироваться и вдруг заметил, что не касаюсь ногами пола. Тело сворачивается, как в воде. Потом до меня уже дошло, что это невесомость. В тот момент я, кажется, потерял сознание или заснул, а ты все время норовил меня растормошить...

– Если это была "твоя" камера – тебе и полагалось в ней спать до посадки. Все нормально. На меня спячка не действовала?

– Ни капли.

– Естественно. Эту камеру делали для тебя, и мое присутствие в ней не предусматривалось. Так что мучился ты по моей вине. Я эти "гробы" знаю, они все с одного "конвейера".

– Да, Феликс, – покачал головой Гренс, – ты здорово спутал все карты. Ты даже не можешь себе представить... Одно дело я, поставивший на себе крест, и другое дело ты. Пережить все это на трезвый, относительно трезвый рассудок... Возможно, она и к лучшему, твоя амнезия.

– Надеюсь, я вел себя достойно?

– Не то слово! – вдохновенно воскликнул Гренс. – Не то, что достойно, можно сказать, героически! Пока я бездарно болтался вверх тормашками, ты отчаянно пытался выбраться. Можешь гордиться собой. Но все твои попытки были неудачны. Это оказалась какая-то странная невесомость, она все время стягивала нас к центру, а ты пытался прощупать стены, говорил, что они мягкие и вязкие, но чем глубже, тем тверже. До твердого вещества не хватало сил дотянуться – отбрасывало в центр. Мы даже лежали таким способом, на спине друг у друга. Было такое ощущение, что летаешь привязанным к кровати. Это, между прочим, твоя фразочка.

– Сколько времени это продолжалось?

– Дня три, не больше. Мы ориентировались только по "пиканью" часов. Удивительно, что они работали. Ты был уверен, что в этом доме физическая лаборатория, а я говорил, что мы давно уже в космосе и дергаться бесполезно. Но почему-то ты был уверен, что мы сами должны найти выход отсюда, иначе пропадем. Ты считал, что неизвестность хуже всего, а я говорил, что бывают настолько скверные новости, что лучше уж неизвестность. Но ты выбрался и оказался прав.

– Выбрался? Каким образом?

– Ты применил принцип реактивного движения и использовал меня в качестве "горючего", – Гренс с пафосом поднял бокал, – за твое здоровье! Если б этого способа не изобрели до тебя, я мог бы сказать, что лично знаком с гениальным физиком. Собственно, у нас была возможность выбраться вдвоем. Стены контейнера не были жесткими, нужно было лишь как следует оттолкнуться друг от друга и рваться изо всех сил. Но и еще, конечно же, то, что ты называл тогда "верой в успех этого безнадежного мероприятия". Но у меня, как видишь, ни веры, ни силы не оказалось. Я был чертовски рад, что тебе это удалось и, как дурак, надеялся, что ты вот-вот вернешься, чтобы вытащить меня отсюда. Я не позволял себе даже думать, что, возможно, не так уж все и благополучно. Прождал почти сутки, а когда очнулся здесь, в фойе у фонтана, – Гренс указал пальцем в сторону того самого фойе, – Биорг уже в ярости метал икру. Орал, что мы сами во всем виноваты, что стены контейнера пересекать нельзя – это для человеческих организмов верная гибель и что ты по собственной дурацкой инициативе отправился на тот свет, только не мог понять, каким образом тебе это удалось. Но, поверь, он тебя об этом еще не раз спросит. А мне за то, что я притащил тебя и попустительствовал твоим глупым экспериментам, придется весь контрактный срок пребывать в гостинице и никаких телефонных звонков, никаких писем, чтобы по штемпелю на конверте ни один из моих бестолковых приятелей не вычислил, где я. И, знаешь, все это выглядело так убедительно и правдоподобно. Даже контейнер они объяснили, как бактериальный карантин – в архив, дескать, допускаются лишь совершенно стерильные существа, – Гренс от души расхохотался, вспоминая, как ему здесь по десять раз в день меняли халат и перчатки, пока он не научился обманывать архивный тест-пропускник, – перед работой – душ, после работы – душ. Я думал с меня слезет кожа. Попробуй хоть одну молекулу притащить с собой из гостиницы! Я уже раньше сообразил, что работать придется с архивом какой-то инопланетной миссии, посетившей Землю миллионы лет назад. Черт меня возьми, почему я сразу не догадался, что речь идет не о Земле? Ведь все, абсолютно все подталкивало меня к этому! – Гренс тяжело вздохнул, будто его запоздавшее прозрение способно было что-либо изменить.

– Это все?

– Что касается тебя? Мы больше не виделись. Когда вскрылись махинации Биорга, он признался, что ты выпал из контейнера на одной из остановок и, судя по всему, принял свою долгую мучительную смерть. Когда они спохватились – спасать тебя было поздно. Это так?

– Чистая правда.

– Он сказал, что контейнер был снабжен оболочкой секретной самозащиты. Все, что каким-то образом выпадает из него, должно самоуничтожаться. У человека это начинается с разрушения памяти, мозга, нервной системы и заканчивается разложением тканей. Весь процесс занимает около часа. Если б ты выбрался на корабле – они попытались бы спасти тебя, но на перевалочном пункте у тебя шансов не было.

– Неужели я похож на говорящую галлюцинацию? Они недооценивали моих шансов.

– О, Феликс! Твоя галлюцинация уже не раз посещала меня. Ты был моим самым тяжким грехом. Ты даже не можешь себе представить, как я счастлив, увидеть тебя.

– Ты уверен, что это все?

Гренс непонимающе поглядел на своего гостя.

– С момента старта с Земли у меня отсутствует гораздо больший отрезок памяти...

– Но, Феликс, оболочка контейнера...

– Я знаю про эти оболочки не меньше тебя. Разрушение памяти идет в сторону прошлого, без разбора. Я не помню, где я напился в тот день, я и предыдущих дней не помню – это неважно. До того момента, как я выбрался на перевалочном пункте, прошло около месяца полета.

– Неужели ты мне не доверяешь? – обиделся Гренс.

– Андрей, я только хочу выяснить...

– Подожди. Какой месяц? Там никакого месяца быть не может. Это абсурд! Кто тебе это определил? По какому ритму? Клянусь, я больше ничего о тебе не знаю.

Гренс подскочил к своим черновикам, сваленным на пол и стал что-то черкать на них жирным карандашом.

– Сколько времени, ты сказал? Месяц? – Он погрузился в расчеты и очень скоро предъявил Матлину свой чертеж, на котором был изображен странный треугольник, разбитый на внутренние сектора, которые были аккуратно спроецированы на одну из граней неровными отрезками. – Эх ты, милый мой технарь. Куда у тебя девался фактор скорости, хотя бы по формуле Энштейна? Ты даже представить себе не можешь расстояние отсюда до Земли...

– Это я-то не могу себе представить?

– Вот он, твой месяц, – Гренс указал пальцем на один из спроецированных отрезков, – ты болтался в космосе не более трех суток.

Матлин разложил перед собой чертеж и попытался воспроизвести формулу Эйнштейна, припоминая, какой разлет в пространстве могли иметь Акрус и Галактика два года назад – все приблизительно! В этом ареале, – ворчал он про себя, – ничто не может быть точным, даже расстояние от точки А до точки Б на листе бумаги.

– Не трудись, – остановил его Гренс, – формула Эйнштейна не универсальна, это мне точно известно. Здесь "девятеричная доминанта". Так называемая "формула девятки": гр