ирина ванка          

фантастические тетради

• третья тетрадь

след мадисты

Сначала была любовь...

После – не было ни черта,

Но потом появился Бог,

И игра была начата,

И тогда появилась твердь,

И ветра, и моря, и люди,

Но за ними ходила смерть,

И опять ни черта не будет...

(Шутка.)

УЧЕБНИК

ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ

"Зеркальные часы Хаброна" (19-я Книга Искусств. Астарианские хроники)

"... Через бесконечное и безначальное время-пространство, сквозь память ушедших и будущих поколений, тебе – неистовой силе, твоей бездонной памяти о будущем, сжигающей за собой мосты... от нас, плебеев бытия, тех, кто не забыл дороги к своей первобытной родине. Тебе... идолу судьбы, к чьей святыне никто из нас не смеет прикоснуться... Забвенье ведет тебя так, как нас хранит наша память, и каждый шаг отныне нас будет отдалять друг от друга.

На этом месте в пятисотый цикл восхода Синей звезды будет навсегда захоронено то, что являлось величайшей гордостью и роковой ошибкой пятой цивилизации астариан, – Зеркальные часы Хаброна".

На этом самом месте, где были захоронены Зеркальные часы, мы будем вынуждены снова вернуться к теории информационных полей, которая должна была наскучить даже самому терпеливому читателю. Но иначе никак не понять, что скрывает под собой этот, не лишенный пафоса, некролог: "...пятисотый цикл ...пятой цивилизации, двадцать пятое мутационное поколение...". С какой стороны ни подступись – непременно упрешься во что-нибудь пятикратное. И чем трагичнее сюжет апокалипсиса, тем больше в нем можно выявить "пятикратных" закономерностей. Ничего удивительного. "Пять" в просторечье и есть число мадисты, символ "оркариумного тождества". Любые совпадения пятикратных циклов, как замечено на основе исторического опыта, точка наиболее вероятных проявлений мадисты. Эта закономерность имеет массу логических объяснений, почти нумерологических, вникнув в которые действительно начинаешь верить, что каждое число являет собой нечто большее, чем просто число. Так же как инфополя иногда являют собой нечто большее, чем средство информационных накоплений.

В "Первой тетради", во фрагменте учебника, посвященном ЕИП и ИИП речь шла о том, что эти два монстра имеют свойство накладываться друг на друга (по достижении ИИП достаточных размеров и насыщения). Согласно шкале Дуйля, это происходит на 7-й ступени, последней ступени Ареала. В этом смысле Дуйль явно переборщил, заявив о Е(И)-информационных прорывах в сетях, имея в виду глобальные масштабы подобных прорывов. До этой напасти, к счастью, пока что никто не дожил и мы таких вещей в "Первой тетради" не касались.

Наложения ЕИП и ИИП друг на друга начинаются, чуть ли не сразу, с возникновением ИИП, очень медленно и постепенно. Настолько постепенно, что на 5-й ступени они Дуйлем еще просто не берутся в расчет. И совершенно напрасно, потому что именно эти первые попытки взаимодействия полей могут дать достаточно убедительную картину информационных перспектив Ареала. Наложение происходит не чисто механически – "блин на блин", а по своей сложной, почти генетической, немного хиромантической схеме. Одни участки стыкуются сразу, от первого же удачного соприкосновения. Другие – после длительных притирок и то не до конца. Но есть в этом процессе участки, которые не стыкуются вообще. О них и пойдет речь.

Факт свершившегося наложения инженеры-информационщики выявляют сразу по мощному дублирующему инфопотоку, который во много раз превосходит возможности искусственных каналов и до предела насыщен "подробностями" на заданную тему, теми что в И-полях прежде не находились. В местах подобных стыковок обычно возможен прямой выход в ЕИП, не чреватый неожиданными последствиями. Только не следует думать, что фактор стыка есть критерий истинности информации, добытой интеллектуальными усилиями разумного Ареала. Абсолютно не так, потому что день рождения сегодня далеко не у каждой мамы, а тетя Жанна действительно родила зеленого человечка, и ей теперь наплевать, что тонкие параллельные миры отказываются признать отцовство. Информационщики утверждают, что стыковки – всего лишь критерий идентичности в постановке вопроса и методах его решения с обеих сторон. Что процесс стыковки в действительности хаотичен и больше похож на прощупывание друг друга информационными полями различной природы, который когда-нибудь, возможно, окончится полным слиянием в обоюдном экстазе, возможно, разделом сфер влияния, а возможно, и смертельными укусами.

Сейчас же речь пойдет в основном об инфопустотах – местах, в которых никакого стыка быть не может. Инженеры, исследовавшие эту тему, когда-то давно построили для себя схему, помогающую спрогнозировать появление подобных пустышек. Схема получилась удивительно похожей на круглый пирог, в середине которого находилась главная начинка – основы всех известных в то время информационных направлений, в том числе элементарных наук, сродни таблице умножения. От этой середины во все стороны расползались "развития элементарных наук" с постепенными усложнениями, утончениями, переплетениями, которые порой заканчивались на самой "корочке пирога" внушительным "волдырем" из "подгоревшего теста", что свидетельствовало о невозможности дальнейшего развития данного конкретного направления. Схема была чрезвычайно абстрактной, но, вычисляя по ней возможные пустошные информационные тупики, инженеры мрачно шутили по поводу постулатов идентифологии: "Если предположить, что информационная картина мира идентична его физической картине – несчастна та цивилизация, которой выпала судьба обосноваться вблизи внешней границы ареала". И как в воду глядели. Потому что со временем у внешней границы ареала действительно было обнаружено кое-что особенное. Да не просто особенное, а именно сродни инфопустоши, чем-то напоминающее гигантские пузыри, природа которых не имеет ничего общего с физической природой ареала. К примеру, внутри такого пузыря удивительным образом нарушены элементарные пространственно-временные закономерности, и предмет (скажем, космический корабль), каким-то образом завалившийся в такую пустошь, не имеет ни малейшего шанса выбраться из нее. Это явление сродни пятой фигуре "философской геометрии" – оркариуму, оттого оно и получило название "оркапустошь". Но до пятой фигуры мы еще дойдем.

Цивилизациям, которым повезло соседствовать с такими явлениями природы на окраине ареала, повезло особо. Повезло удивительно и необыкновенно. Практически все они неважно кончили. Немногие успели эмигрировать в более спокойные места обитания. Считанные единицы сумели кое-как приспособиться, но среди них нашлись такие любители нетрадиционных ощущений, которые мало того что приспособились основательно, но еще и доставили исключительное неудобство пустоши своим неумеренным исследовательским аппетитом. К их числу, безусловно, стоит отнести цивилизации Хаброна (Бог знает, сколько их было на самом деле). Однако в настоящее время потомки хабронитов успешно существуют и великолепно себя чувствуют, даже несмотря на то, что, в отличие от посредников, не отказывают себе в удовольствии вплотную заниматься мадистологией. А по всему внешнему контуру ареала, трудно сказать как давно, существует единая сеть их исследовательских лабораторий "Астари", занимающихся изучением структуры внешнего космоса, внешнекосмических аномалий и еще кое-чего...

Соседство хабронитов с оркапустошью было замечено вовремя, на 5-й ступени Ареала, когда "возврат" (по мнению Дуйля) практически невозможен. Но тем не менее это еще одна цифра "пять" в нашей печальной нумерологии. Пустошь была вычислена теоретически по циклическим повторениям определенных астрофизических конфигураций, предшествующих аномалиям подобного сорта. Таких аномалий ранние мадистологи пугались больше, чем самих проявлений мадисты. Несмотря на чрезвычайную разреженность астровещества в этой части ареала, Хабронская пустошь оказалась буквально облепленной со всех сторон "осколками" физических тел, при сильном удалении похожих на пыльную оболочку. Все эти тела были неподвижны относительно пустоши, и внешняя их сторона казалась практически безопасной, зато на внутренней стороне творилось нечто совершенно необъяснимое. Но древние хаброниты пренебрегли техникой безопасности, и на одном из таких "осколков" создали уникальную астрономическую лабораторию, позволяющую наблюдать картины, которые ни с какой другой точки ареала наблюдать невозможно, – внутрипустошные метаморфозы, чем-то похожие на Летаргические дуны Фидриса. В миллиарды раз увеличенные сюжеты, связанные с трансформацией физической природы, которые, к сожалению, детально не описаны ни в одном астарианском источнике.

На этом же месте некоторое время спустя возникли так называемые "Зеркальные часы Хаброна" – суператтракцион, который вызвал интерес всего Ареала, но никакого разумного объяснения не имел.

"Часы" визуально напоминали гигантский диск размером с диаметр небольшой планеты, который вращался в контуре границы оркапустоши, шлифуя ее своей внутренней плоскостью и создавая мощнейший поток временных искажений, который фокусировался на внешнюю плоскость. Участник аттракциона занимал позицию с внешней стороны, как фигура на шахматной доске, – в другой позиции тут же дублировалась его фигура, но уже с временным коэффициентом. Фигура перемещалась – менялся временной коэффициент дублера, строго индивидуально для каждого. И самое примечательное в этой игре было то, что дубль-структура оказывалась идеально настроенной на свой прототип. Она не только реагировала, но и с удовольствием вступала в контакт. Игрок сегодняшний мог задать любые вопросы своей проекции из далекого будущего, а проекция, как правило, снисходительно на них отвечала. И чем выше был временной коэффициент, тем снисходительней была проекция. Однако большой достоверностью такие прогнозы из будущего не отличались. Интересен был сам эксперимент со временем, а не его практическая польза. Эксперимент, который некоторые осведомленные невежды тут же представили как естественный природный временной антигравитант (АВ!), но до него мы тоже еще дойдем.

Практическая же "польза" дала о себе знать по прошествии времени. Как, впрочем, и любители баловаться временным антигравитантом без учета антигравитанта пространственного (АП!) лишь по прошествии времени поняли, как жестоко они заблуждались. Каждое существо, хоть раз побывавшее в "Зеркальных часах", претерпевало чудовищную метаморфозу психики... деформацию "субстанции личности". Как это выглядело на практике – ни одна хроника тех времен толком объяснить не в состоянии. Вроде бы как "раздвоение призрака" – пустая оболочка с непредсказуемым поведением, то ли еще похлеще. По свидетельствам очевидцев тоже понять невозможно. С каждым годом "призраков" Хаброна становилось больше, и сама цивилизация рисковала превратиться в цивилизацию-призрак, если б каждая подобная тварь не имела маниакального стремления вернуться обратно в "Часы", где вскоре бесследно исчезала.

Это явление впоследствии толковалось по-всякому. Слагались легенды о том, что по границе Хаброна до сей поры слоняются неприкаянные существа, для которых остановилось время. Что будто бы оркапустошь растет за счет энергии "расщепления времени и пространства", поэтому заинтересована наплодить "призраков" как можно больше. Кто-то для собственного успокоения внушил себе, что от "Зеркальных часов" не осталось даже обломков, что диск, замедлив вращение, угодил в самую сердцевину пустоши, а это значит, что его вовсе в природе не существовало. Еще много чего говорят на эту тему без малейших попыток логически объяснить происшедшее. Единственное, что известно наверняка, это то, что "Зеркальные часы Хаброна" были первым зафиксированным, общепризнанным и имеющим массу свидетельств явлением, которое по лингвистическим аритаборским традициям принято называть "мадистанс", а в просторечье именуется мадистой.

Глава 1

Самая чертовщинка здесь начиналась в полдень. Безразлично, ливень на улице или солнцепек. Главное, чтобы в комнате, кроме Шурки, никто не присутствовал. Стоило скрипнуть половице в коридоре – чертовщинка прекращалась, вернее сказать, затаивалась на время, пока скрип половиц не удалится на кухню и не закроет за собой дверь.

"Седьмой день работы вируса "полтергейст", – записал Шурка в блокноте и выжидающе уставился на монитор, который не проявил ни малейших признаков жизни.

– Ну, извини, – сказал он, – давай начинать, я уже здесь.

Шурка перелистал страницы блокнота. "День первый" – эта зараза еще не называлась ни вирусом, ни полтергейстом. В первый день ее не стоило даже описывать в блокноте. Что-то есть... что-то мешает работать, рябит по экрану, роется в архивах, перебирает меню, изучает... "принюхивается", выстраивает длинные предложения из "козявок" с вопросительными знаками на конце. "Троянец," – подумал Шурка и попытался от него избавиться, но даже после форматирования диска вирус не исчез и шаг за шагом продолжил осваивать содержимое компьютера, поражая своим терпеливым упорством. Будто внутри завелся кто-то живой и самостоятельный. Окончательно добило Шурку то обстоятельство, что компьютер невозможно было отключить. Даже после того как шнур был выдернут из розетки, чертовщинка немного растерялась, но от этого не утратила яркости изображения. Ни о чем подобном Шурке слышать не доводилось.

К часу дня все безобразия прекращались, до полудня следующих суток. На второй день работы "полтергейст" обрел дар общения и его вопросительные "козявки" сменились вполне осмысленной попыткой вступить в контакт. Но дискета с записью контакта не читалась, и присутствие в комнате любого постороннего лица действовало на вирус отпугивающе.

"Какой сегодня день? – спрашивал "полтергейст". – Какое число? Год? Какая погода на улице?"

"7 ноября 1917 года", – набирал Шурка на текстовой панели.

"Полтергейст" удивлялся.

"Да брось, я вполне серьезно. Который теперь час? Минуты? Секунды?.. Нет, батенька, твои часы отстают на целое столетие. Чем занимаешься? А что, половину Москвы под снос пустили? Это война прошла или подземные гаражи строят? По Садовому кольцу вереницы котлованов. Это зачем?"

"Где это?" – спрашивал Шурка, и буквы на экране сменялись планом изучаемой части города с высоты птичьего полета. Затем проекция резко падала вниз и обозначала квадрат, в котором можно было разглядеть надписи на касках строителей и их ядовито-оранжевые комбинезоны.

"Всю Москву расковыряли", – писал вирус поверх картинки.

"Наверно, меняют трубы, – отвечал Шурка. – Впрочем, я этим не интересуюсь".

"А чем ты интересуешься?"

– Лучше б ты такими делами не увлекался, – советовали Шурке на работе. – Летают какие-нибудь идиоты, фотографируют местность. В принципе, есть такая аппаратура... Проверь, не встроена ли у тебя в монитор антенна с питанием... но с другой стороны...

– ...С другой стороны, – уточняли другие знатоки, – это дорогостоящее удовольствие. Просто так развлекаться не будут. Ты спроси, что им от тебя нужно?

Третий и четвертый день работы вируса особым разнообразием друг от друга не отличались:

"Восход солнца во столько-то..."

"Ну и что?"

"Ничего. Интересно. На каких частотах работают каналы телевидения?"

"Не знаю".

"Вот на таких-то..."

"Ну и что?".

"Ты еще не рассказывал мне о своих друзьях".

"Я с вирусами о личной жизни не разговариваю".

– Нет, это типичный "говорун", – успокоили его на пятый день работы "полтергейста". – Кто тебе его засадил, вот в чем вопрос! Теперь он так и будет болтать с тобой с двенадцати до часу.

– А ну-ка, покажи! – выскочил за Шуркой в коридор еще один коллега-доброжелатель и, соблюдая методы строжайшей конспирации, перелистал его желтый блокнот с нехитрыми и бессмысленными диалогами. – Точно могу сказать, что это не "говорун"! Похоже, тебя хакеры зомбируют. И не почувствуешь ничего! Только в один прекрасный день выполнишь все, что прикажут. Это совершенно точно, слышишь?

– Еще один маньяк, – подумал Шурка, но с этого момента в душе его поселилось беспокойство, и полудня следующего дня он дожидался в некотором леденящем оцепенении.

"Меня зовут Шура Бочаров", – представился он вирусу на шестой день работы.

"Очень приятно", – ответил вирус.

"Так вот, господин "очень приятно", мне не очень-то приятно что-то делать, не имея понятия, для кого и зачем. Либо мы вносим полную ясность в наши отношения, либо позвольте откланяться...".

"Полтергейст" некоторое время переваривал информацию, а Шура нетерпеливо барабанил пальцами по полировке стола.

"Я нуждаюсь в твоей помощи, – написал вирус на экране. – Дело очень деликатное. Боюсь, что никто лучше тебя с ним не справится".

"С этого надо было начинать, – ответил Шура. – Итак..."

"Встретимся?"

"Встретимся? – удивился Шура. – Как и с кем?"

На экране появилась проекция города и ухнулась вниз, застыв прямо над крышей дома. Только после того как картинка уплыла в сторону, Шурка, наконец, узнал свой собственный подъезд, затем дорогу, по которой он обычно топает до метро, срезая подворотнями. Одна за другой промелькнули таблички с надписью станций; "птичка" вылетела на загородное шоссе и стремительно понеслась. Но что это за шоссе и что за лесисто-дачная местность, Шурка сообразить не успел. Изображение затормозило на повороте с трассы, где, кроме километрового столбика, никаких указателей не имелось, и несколько раз скользнуло по размякшей от дождя грунтовой дороге, уходящей в лес.

"Встретимся здесь завтра утром... Что скажешь?"

Но Шурка не знал, что и сказать.

"Как я узнаю тебя?"

"Я сам тебя узнаю, не думаю, что там соберется толпа..."

"Личная безопасность..."

"Гарантируется!"

"Почему бы тогда не встретиться где-нибудь поближе? Может... в районе "Сокола" в одиннадцать?"

"Извини, – ответил "полтергейст", – это невозможно".

"Черт возьми, зачем я тебе нужен?!"

В тот же день у Шурки здорово разболелась голова. "Не поеду, – решил он и успокоился, даже улегся спать раньше обычного, – определенно не поеду. Да я и в бреду не вспомню, где он показал мне этот перекресток! Да ну..."

Геннадий Степаныч сильно удивился, вернувшись с работы и обнаружив сына в постели.

– Па, тебе завтра нужна машина? Нет? Не понял... Мне надо кое-куда прошвырнуться. Это недолго. Да, я сплю. Рано вставать...

"Определенно не поеду, – решил он окончательно, – пусть скажет, зачем. Пусть скажет, кто такой. В конце концов, кому надо?.." – Шурка накрыл голову подушкой, но тут же подскочил, будто его цапнуло за ухо что-то ядовитое, и в одних трусах побежал на кухню, где Геннадий Степаныч, еще не снявши пиджака, принимал лечебную порцию кефира.

– Папа! 152-й километр... Грунтовка идет от шоссе через лес... Там ведь должен быть указатель? Это же дача Альбы?

– Угу, – булькнул в кефир Геннадий Степаныч.

– Ты точно помнишь, что это 152-й километр?

– Да, – подтвердил отец, – указатель они перенесли, когда делали объезд... Кстати, нам пора бы его проведать.

– Ясно. Мне все ясно, – сказал Шурка и, вернувшись в свою комнату, повалился на кровать. – Нет, это точно, что завтра я никуда не поеду.

В восемь утра его разбудил стук входной двери. Елена Михайловна, проводив мужа на работу, просунулась в дверь Шуркиной комнаты.

– Ты выспался? Завтракать со мной будешь?

Шурка вскочил с постели с необыкновенной легкостью, будто вовсе не спал минуту назад, а только и делал, что дожидался приглашения к завтраку; накинул халат, заперся в ванной, но вместо того чтобы принимать душ, сунул голову под кран с холодной водой и держал ее так до первых признаков обледенения.

– Куда ты собрался ехать на машине? – поинтересовалась Елена Михайловна, выкладывая на тарелку горячие бутерброды.

– Уже никуда.

– А куда собирался?

– К Альбе.

– Он звонил?

– Послушай, кроме Наташиных родственников, у него кто-нибудь есть?

– Не знаю...

– Но вы же подруги! Неужели она ничего тебе не говорила? О его отце, в конце концов, что-нибудь ты должна была слышать?

– Должна, – согласилась Елена Михайловна, – но не слышала. А что это ты вдруг хватился?..

– Вспомни, все же при вас было. Зачем из этого делать тайны?

– Какие тайны, Шурочка, о чем ты?

– Как ты думаешь, кто может интересоваться Альбой, если не родственники?

– А кто им интересуется? – Елена Михайловна застыла над чашкой с кофейником в руках.

– Тетя Наташа раньше лета здесь не появится, правильно?

– Она бы позвонила нам, – уверенно ответила Елена Михайловна, и струйка кофе так же уверенно устремилась в чашку, – обязательно позвонила б. Родственников у них здесь не осталось. А кто может им интересоваться? Кто-нибудь из старых клиентов? Разве что... но ты их предупреди, пусть сначала говорят с папой.

– Альба уже достаточно взрослый.

– Нет, лапочка, – возразила Елена Михайловна, – сначала пускай приедут сюда. Я отвечаю перед его матерью.

– А его теоретический отец, вообще-то, может знать о его существовании?

Елена Михайловна улыбнулась.

– Видишь ли, дорогой. Тетя Наташа мечтала иметь ребенка еще задолго до появления Альберта. В таких ситуациях женщины иногда делают глупости и совершенно неважно, кто его отец, знает ли он об этом... Возможно, это была случайная компания...

– Возможно, тетя Наташа так напилась...

– Шура! – возмутилась мама. – Что ты говоришь! Ешь быстренько, мне надо собираться.

Елена Михайловна замерла у подоконника, вглядываясь в утренние сумерки двора. Эта привычка у нее появилась с приобретением первой машины и не пропала даже после того, как для машины был куплен гараж. Но раздражение сына она почувствовала спиной, по лязгу ложки в стакане и нервным поерзываниям на табурете.

– Может быть, конечно... может быть, – согласилась она, – иногда, говорят, одного стакана вина достаточно, чтоб ребенок потом на всю жизнь... Но ты, – обернулась она к Шурке, – не имеешь права рассуждать... В конце концов, это не наше дело. Главное, что все устроилось. Так что ешь и не ломай себе голову. Если тете Наташе этот отец не нужен – Альберту он не нужен подавно. Мы его семья.

– И на портрете точно не он? – переспросил Шурка.

– Ну что, ты не знаешь Альку? – всплеснула руками Елена Михайловна.

– Точно не он?

– Он тебе еще не то наплетет, а ты уши развешивай.

– Ну, мам...

– Ну что "мам"? Я сто раз тебе говорила, что не знаю этого типа.

– Может, просто не узнаешь?

– Да ну, имя редкое. Я бы запомнила. Да и Наташа бы от меня не скрывала.

Глава 2

– Ну, давай же, – Шура постучал по крышке монитора, – не злись на меня. Прости, ладно, прости, я не узнал эту местность сразу. Глубоко извиняюсь. Уже половина первого. Прием!

Он еще раз перелистал блокнот. "Седьмой день работы "полтергейста". 12.30. Гробовое молчание. Партия с чертовщинкой переходит в эндшпиль". Он закрыл блокнот, зашвырнул его в ящик стола, тяжело вздохнул и вывел для себя шахматную партию. Но не успел Шурка сделать первый ход, как "полтергейст" ожил и обозначил на экране первую реплику:

"Ты хочешь сыграть со мной?"

"А что? – удивился Шурка. – Почему бы не сыграть?"

"Боюсь, что против меня у тебя нет шансов".

"Это как сказать. Вообще-то, я играю на первый разряд".

"Играй ты хоть на гроссмейстера. Поверь, мальчик, против меня у тебя нет шансов даже с форой".

"Да кто ж ты такой?" – напечатал Шурка и застыл с поднятыми над клавиатурой руками.

"Здесь так принято, – спросил "полтергейст", – обещать и обманывать? Или это твоя собственная игра?"

"Здесь принято, господин "очень приятно", здороваться, представляться, говорить сразу, что надо и сколько это будет стоить".

"Послушай, Шура Бочаров, то, о чем я собираюсь тебя просить, – ничего не стоит. Но я заплачу ту цену, которую назовешь. Торговаться не буду".

"Да ну, я не о том, – сконфузился Шурка, – вернее, я не то хотел сказать".

"Ты испугался..." – появилось на мониторе, и Шурка, прежде чем оправдаться, вежливо ждал вопросительного знака, пока до него не дошло, что никакой вопросительной интонации в этих двух словах не содержится.

"Тебя интересует Альберт Белозерский?"

Ответ был утвердительно лаконичен, хотя и не слишком решителен.

"Зачем?"

"Познакомиться".

"Не знаешь, как пролезть через охрану?"

"Знаю. Хочу, чтоб ты представил меня ему как своего человека".

"Ах, вот как... Зачем он тебе понадобился? Вы родственники?"

"Что это меняет?"

"Пойми, я отвечаю за него головой".

"Я отвечаю за него головой не в меньшей степени, именно поэтому прошу твоей помощи. В противном случае мне придется действовать самому..."

"Понял, – остановил его Шурка, – это шантаж, поэтому выбора не остается. Теперь послушай мои условия: сейчас я в квартире один. До вечера никого не будет. Звонить в милицию тоже не собираюсь..."

"Хорошо", – ответил "полтергейст", и шахматная доска вернулась на полную ширину экрана.

Шурка отпрянул от монитора. "Соображает быстрее, чем я печатаю", – подумал он, но вдруг представил себе, как какая-то нечистая сила уже устремилась к нему по всем проводам и, того гляди, материализуется прямо в комнате. Его заранее продуманный и взвешенный план вошел в фазу сплошного страха перед неизвестным, которого он никак не мог предусмотреть. Точнее, сделал все возможное, чтобы исключить его напрочь. Этот неожиданный провал чуть было не заставил его бежать из квартиры. В последний момент он, совладав с собой, ринулся на кухню, вытащил сигаретную заначку и сделал несколько попыток прикурить от зажигалки для газовой плиты, пока звонок в дверь молнией не прошелся по нервам. От этого разряда поджались внутренности, и Шурка, пытаясь засунуть сигарету обратно, поломал ее в мелкую крошку.

– Давай, Шура, давай, – подталкивал он себя и, сделав глубокий вдох-выдох, повернул замок.

На пороге стоял человек выше среднего роста, совершенно не по сезону закутанный в шерстяное пальто и в шляпе, надвинутой на брови. "Полтергейст, воистину, – мелькнуло в голове у Шурки, – рожа загорелая, будто с юга приехал. А вырядился-то... Чего это я, дурак, перетрусил?"

"Полтергейст", не вынимая рук из карманов, оглядел хозяина квартиры.

– Бочаров Александр, – сказал он, – ты удивительно похож на свою мать.

– Ты знаешь маму? – обалдел Шурка.

– Мы вместе учились, – ответил гость, проходя в полутемную прихожую и затворяя плечом дверь.

Шурка оценил юмор. Даже в таком полумраке гостю на вид никак нельзя было дать больше тридцати.

– В институте, – уточнил гость, оглядываясь по сторонам, – и с отцом твоим, и с матерью Альберта.

– Пардон, а...

– Мне пятьдесят пять лет, – ответил он, и Шурка, вместо того чтобы возмутиться, почтительно попятился. Его фамильярное "ты" отныне отпало само собой, будто в прихожей стоял не вчерашний "полтергейст", а дядя... старый друг семьи, который на редкость хорошо сохранился. Может, от травяных ванн, может, от жестокой диеты – не Шуркино это дело.

– Проходите, – произнес он подчеркнуто учтиво, но гостю, похоже, было наплевать на светский этикет. Он вошел в комнату, не снимая пальто и шляпы, поспешно и с удовольствием, будто боялся не получить приглашения дальше прихожей.

"Взгляд еще может быть... – думал Шурка, следуя за ним, – даже на шестьдесят... Но все остальное – ни за что не поверю. Какая-то анатомическая дисгармония".

– Да-да, именно в этой комнате, – вспомнил гость, – мы отмечали твое рождение. Здесь стоял стол. Вон там, в углу – только что купленная кроватка. Там она и осталась потом стоять. – Он повернулся к Шурке и улыбнулся с некоторой отцовской нежностью, будто перед ним не взрослый человек, а только что выбравшийся из кроватки младенец. Но эта улыбка выдала его с поличным.

"Феликс", – стрельнуло в голове у Шурки.

– У тебя была большая синяя коляска, по ней мы издалека узнавали маму с папой, если они выгуливали тебя в парке...

– Вы Феликс? – робко спросил Шурка.

– ...а здесь висела свадебная фотография и вся наша "банда" на пороге загса. Но обои уже не те. Свет не тот, наверно, оттого, что деревья под окнами выросли. Все уже не то.

– Феликс, – настаивал Шурка, – это вы?

Гость грустно опустил голову.

– Приятно, что здесь меня помнят.

– Нет! Невероятно. Вы тоже на этой фотографии? Не может быть! Я хорошо ее помню...

Но Феликс ничего не ответил, а лишь поглядел на фрагмент обойных узоров так, будто фотография все еще висела на прежнем месте.

– Сейчас, – Шурка вылетел из комнаты и кинулся к шкафу, где на самом дне, в нижнем чемодане, были добротно погребены старые семейные архивы. Когда он вернулся, задумчивый гость стоял в том же ностальгическом забытьи, перед той же стеной, в той же позе, не вынимая из карманов рук. – Вот, посмотрите, если не верите. Вас здесь нет. Всех остальных я знаю. Никто никогда не говорил о вас.

– Да, – согласился Феликс, – я поверил бы тебе на слово. Но и тебе бы стоило поверить, а не приглашать меня сюда. Меня интересует только Альберт.

– Вы его отец?

– Нет.

– Альба сказал однажды: "Когда-нибудь Феликс ко мне вернется". С ним часто так бывает: нафантазирует что-нибудь – так оно и случится. То есть я хочу сказать, что та услуга, о которой вы просите... я сделаю это бесплатно... Я не мог даже представить себе...

– Хорошо, – остановил его Феликс, – скажи, почему вы психбольницу называете дачей?

– Это не совсем то, – смутился Шурка, будто почувствовал за собой вину, – то есть это очень хорошая больница. Они заплатили большие деньги... тетя Наташа с мужем. Она вышла замуж. Если хотите...

– Я знаю их телефон, спасибо. Меня интересует Альберт.

– Сейчас, – засуетился Шурка, – я переоденусь и поедем.

Гость присел на край дивана перед выцветшей фотокарточкой, и Шурка уже не рискнул его потревожить. Неважно, сколько пройдет времени. Час, день или несколько лет. Каким-то до сей поры неизвестным чутьем он вдруг понял, что время в этой комнате остановилось, как испорченные часы, мимо которых прошагала вечность, не оставив в памяти ни образов, ни воспоминаний. Он почему-то представил себя проснувшимся от летаргического сна накануне собственной смерти. Среди траурных лиц, приглашенных на грядущую панихиду, попытался узнать своих престарелых друзей, детей, которых только что укладывал в большие синие коляски. Теперь они привели с собой внуков, чтоб те единственный раз в жизни собственными глазами увидели чудо света, мимо которого со свистом проносится вечность, туда и обратно, как маятник часов, от которого не остается темного пятна на обоях.

– Сейчас поедем, – сказал Феликс застывшему в дверном проеме молодому человеку, – дай мне еще немного времени.

Глава 3

– Надо было стартовать рано утром, – заметил Шурка, когда машина выскочила из длинной автомобильной пробки и понеслась по шоссе, – мы могли бы застрять тут до вечера. – Но его пассажиру было глубоко безразлично, где и на сколько застрять. Его также не беспокоила сумасшедшая скорость, с которой они мчались по шоссе в направлении "152-го километра". На этой скорости любой нормальный человек хотя бы пристегнулся ремнем безопасности, а родители, если б узнали, какие гонки устраивает дитя, раз и навсегда запретили бы ему пользоваться автомобилем. За время стояния в пробке солнце так пропекло салон, что Шурка проклял все на свете – от неисправного кондиционера до злого рока судьбы. Он разделся до рубашки, взмок, и теперь даже самые мощные порывы ветра не способны были вернуть его в чувство. В то время как задумчивый пассажир даже не попытался расстегнуть верхней пуговицы своего антикварного пальто и не обнаружил на лице даже легкой испарины. "Пальто наверняка на ватной подкладке, – решил Шурка. Ему было жарко даже смотреть в ту сторону, – а может, он прячет под пальто что-нибудь... обвязался взрывчаткой и сидит не шевелится..." Он старался гнать прочь неприличные мысли, порочащие честь и достоинство человека, который способен с форой обыграть его в шахматы, порыться в его компьютере да еще и уговорить неизвестно на какую авантюру... Шурке даже страшно было представить, как ему влетит, если кто-нибудь узнает, пронюхает, если Альба сдуру проговорится, и вообще... От этого субъекта, даже в долгие молчаливые паузы сквозь пальто на толстом слое взрывчатки исходили ледяные флюиды, от которых правая рука Шурки немела от плеча до кончиков кисти и неохотно напрягалась для поворота руля.

– Вы не поляк? – попытался он развязать паузу.

– Нет. С какой стати я должен быть поляком?

– С родителями учились поляки. Я подумал... Видно, что вы иностранец, давно в Москве не были. Москвичи так не смотрят по сторонам.

– Как? – обернулся к нему Феликс, и Шурка почувствовал, что еще немного и у него онемеет вся правая половина тела.

– Да нет, просто было бы интересно узнать, что это за программа... с какой техникой вы работаете...

– Я не работаю с техникой.

– Странно, – признался Шурка. – Мои вас не знают, а Альба знает... Мистика какая-то.

– Человеческая память прочнее фотобумаги, – ответил Феликс, и Шурка еще некоторое время переваривал услышанное, пытаясь понять, что нужно было заложить в мыслительную "программу", чтобы она выдала именно такой результат.

– Да, мои предки не сентиментальны, – согласился он, – но Альба иногда откалывает потрясающие номера... Когда он был еще маленьким, сказал своей бабушке: "Потерпи, пожалуйста, еще годик, и я тебя отпущу". Сказал при всех. Никто не обратил внимания. А ровно через год она умерла. День в день. Представляете себе?

– Да... уж, – отозвался Феликс.

– Ну, и что вы можете сказать по этому поводу?

– Я ничего не могу сказать, пока не увижусь с ним.

– Наверно, мне не стоит вас представлять. Это же коню понятно, что вы не "мой человек". Только зря собьем его с толку.

Феликс понимающе промолчал.

– Наверно, скажу я, что вы его дядя. Родственника они пропустят... Или не пропустят?.. Ладно, разберемся.

Шурка замолчал, и в машину вернулась пауза, с которой он устал бороться. "85-й километр, – радовался он и разминал кисть правой руки, прежде чем взяться за ручку передач, – хоть бы уже скорее!"

– Сначала я принял вас за клиента. Альбе до сих пор еще дают заказы...

– На пророчества? – спросил Феликс.

– Нет, – усмехнулся Шурка, – он художник. Вы не знали? Он иногда потрясающе рисует. Мы даже зарабатывали, когда у меня было время продавать... Это просто талант какой-то необыкновенный. Сами увидите. Помните рисунок над моим диваном? Драконы на орбите Земного шара? Его работа. Драконы – его конек. И вообще, он у нас творческая личность. Слишком... невыносимо творческая личность.

– Именно за это его упрятали в больницу? – спросил Феликс. – Или за смерть бабушки?

– Совсем по другой причине, – нахмурился Шурка. – Если вы не психиатр, лучше не вникать.

– А если психиатр?

– Тогда тем более лучше не вникать. Только запутаетесь, – Шурка сильно пожалел о только что утраченной паузе, которая если не исчезла совсем, то уж во всяком случае потеряла былую назойливость. – У него что ни консилиум, то новый диагноз. Редко кто из врачей признается, что не может понять... Он отличный парень, ваш Альберт, но с ним случается кое-что похуже приступов ясновидения. Я согласен с тем, что человеческий мозг – сложная штука... гораздо сложнее фотоаппарата. – Феликс улыбнулся, глядя на своего собеседника. – Он говорит, что это наследственная болезнь, но у нас эту тему обсуждать не принято. Если Альба говорит, значит, так ему кажется. Например, мне он сказал однажды: "Прибавь газу, автокатастрофа тебе не грозит, даже если пойдешь на таран". – Значит, можно идти на таран. Он говорит: "Если не станешь наркоманом, умрешь от старости". Но наркоманом я становиться не собираюсь. – И Шурка уперся в педаль газа, лишь бы отвести от себя пристальный взгляд пассажира.

Когда машина свернула с шоссе и захлюпала колесами по размякшей земляной каше, солнце уже затянуло мокрыми облаками. Шурка, не бросая руль, натянул на себя куртку и ощутил приятную долгожданную прохладу в предчувствии хорошего дождя. Он позавидовал широкополой шляпе своего попутчика и представил себе, как этот "полтергейст в футляре", выйдя из машины, вынужден будет закутаться еще по крайней мере в шубу, чтобы не схватить ангину от капризной московской весны.

Они миновали лесок и припарковались на площадке, засыпанной гравием.

– Все. Проезд запрещен. Дальше пешим ходом.

Пассажир не имел ничего против. Однако в первый раз вынул из кармана руку, которая показалась Шурке неожиданно белой по сравнению с загаром лица. Будто она была вываляна в зубном порошке или на ней надета перчатка из тончайшей резины.

Этой рукой Феликс открыл дверцу машины и расстегнул ворот пальто.

– Уже недалеко, – сказал он, – что ж, пройдемся. – А Шуркин взгляд бессовестно проанализировал перемену обстановки и с удивлением обнаружил, что никакой взрывчатки и никакого ватина под пальто не скрывалось. Напротив, похоже, что там не скрывалось совсем ничего, кроме наготы.

"Еще один маньяк, – испугался он и постарался выдержать дистанцию хотя бы метра в три, так... на всякий случай. – Чего я прицепился к нему с расспросами? – Удивился он сам себе. – Они же из одной психушки. Вот я дурак! Точно! – На момент в Шуркиной голове наступила полная ясность ситуации. – Да они же где-то выросли вместе. В одном классе учились. Правильно. "Когда-нибудь Феликс ко мне вернется" – вот он и стремится сюда перебраться, а денег, небось, даже на нижнее белье не заработал. Чего ж он в шахматы не играл на деньги? – Шурка даже расхохотался над своим открытием. – Ну ведь придумали же спектакль, два психа! Чуть с толку меня не сбили".

Но "маньяк" вдруг неожиданно снял с себя сапоги и остался стоять голыми ногами на земле, довольный, как младенец, который не имеет понятия, зачем нужна уличная обувь и зачем это придумали одевать под нее какие-то дурацкие носки. "Полтергейст" был отменно доволен собой и, поднимая с дорожки свою ужасную антикварную обувь, будто решил оправдаться перед Шуркой:

– ...босыми ногами... пройтись по земле!

– "...молись, чтоб она тебя удержала, – продолжил Шурка, – пусть Нина получит привет от сына, которого никогда не рожала..." Откуда вы знаете это стихотворение? – удивился он.

Но последняя фраза подействовала на "безумного" Феликса, как выстрел между лопаток, и Шурка прикусил себе язык. "Что-то я не туда загреб, – решил он, – с психами нужно обращаться аккуратно".

– Пардон... я думал, вы знаете. Вы не догадываетесь, чье это творчество?

До самой проходной "дачи" "полтергейст" не проронил более ни слова. Шурка вел его в обход вдоль высокого, выкрашенного зеленой краской забора, через канавы и колючие кусты, пока не выбрался на узенькую, едва заметную тропинку, упирающуюся в такую же незаметную дверь с глазком и решеткой домофона.

– Отойдите подальше, – попросил он Феликса и несколько раз нажал на звонок. Из домофона раздалось зловещее шипение. – Позовите Настю, – прокричал он.

Из двери высунулась упитанная женщина:

– Чего тебе?

– Настю позовите. Вы не помните меня, тетя Галя? Пожалуйста, позовите. Срочно надо.

– Ах ты, обормот! – рыкнула тетя Галя и захлопнула дверь перед его носом.

– Сейчас, – Шурка сделал жест рукой Феликсу, дескать, не дрейфь, прорвемся. И действительно, не прошло часа, как из двери выскочила девушка в белом халатике, которую вполне можно было назвать Настей, да притом хорошенькой, кукольно миниатюрной и вполне привлекательной для молодого человека вроде Шурки.

Феликс скрылся за деревом. Переговоры продолжались недолго, негромко, с хихиканьями и недвусмысленными ужимками с обеих сторон. Феликс не должен был расслышать подробностей, а должен был лишь скромно стоять за деревом и млеть от того, какой мощнейший психологический прессинг применяет его доверенное лицо, не скупясь на дорогостоящие обещания.

– Я же сказал, в ближайшие выходные... – крикнул Шурка, закрывая за ней потайную дверь, и, потирая руки, подошел к Феликсу. – Ну вот, на час до вечернего обхода я договорился. Потом у них пересменка, и, если захотите, еще раз можно будет пройти. Только учтите, вы его родной дядя, брат Наташи из Челябинска.

Феликс достал из кармана своей неприлично бледной рукой пачку стодолларовых купюр.

– Такая валюта у вас еще котируется?

Шурка так и остолбенел.

– Еще... котируются... – выдавил он из себя, с трудом поворачивая внезапно прилипший к небу язык. – Но... что вы! Спасибо, не надо... я же...

– Награди девочку. Своди ее в ресторан. Свози на море. Бери, они мне теперь ни к чему.

Когда белый халатик Насти снова показался в дверях, а пальчик, высунувшись из кармана, нежно поманил к себе Феликса, Шурке в пору было самому отдыхать на "даче". К этому времени он окончательно утратил способность соображать. За последние несколько часов в его голове столько раз наступала полная ясность, что эта голова мало чем отличалась от рюмки на хрупкой опоре, но с хорошо взбитым коктейлем из серо-белого вещества. Да еще с трубочкой и ломтиком зеленой капусты, чтобы жизнь не казалась слишком безнадежной для понимания штукой.

– А... я подожду вас... подвезу... – робко проблеял он вслед удаляющемуся Феликсу.

– Спасибо, не стоит.

– Ну, может быть, я что-нибудь еще... смогу для вас сделать?

– Только одно, – обернулся к нему Феликс. – Вспомнить, если я вернусь через двадцать лет.

Глава 4

Сопровождая "дядю Феликса" по путаным коридорам и узким лестницам, медсестра умирала от любопытства:

– Ты действительно его дядя? Ну, даешь! Так похож... Боже мой, я бы сразу узнала. – Она то строила глазки, то испуганно останавливалась, чтобы заглянуть за угол, не идет ли врач, то снова принималась кокетничать. – Ну, Алька! Потрясное сходство. Надо будет ему портреты заказывать. Нет, ты точно его дядя?

Молчаливый посетитель только кивал головой. Смысл этих назойливых расспросов, впрочем, как и "потрясного сходства", стал ему ясен сразу, как только распахнулась дверь палаты. Феликс не успел переступить порог, как взгляд уперся в его собственный портрет, висящий на противоположной стене в пластиковой рамке. Выполненный акварелью во всех оттенках со сходством не то чтобы "потрясным", а скорее фотографическим. Будто на него смотрело отражение. Смотрело и снисходительно улыбалось, давая понять, что ты, парень, никого здесь не удивил своим загадочным появлением. Здесь тебя имели в виду... и твое "редкое иностранное" имя уже склонялось по всем падежам и младшим медперсоналом, и высшим "опекунским советом".

Портрет произвел на Феликса эффект ведра холодной воды, притороченного над дверью специально по поводу его визита – единственного верного способа вывести из ностальгического небытия с одурманивающим запахом юности. Из загазованных московских улиц и яркого солнца на пропитанном влагой асфальте... Из декорации прошлой жизни, которая все так же посещала его в снах и которая давно казалась чем-то иррациональным, несуществующим.

От окончательного и бесповоротного отрезвления его отделял один шаг через порог, на который следовало решиться. Следовало раз и навсегда оставить за этим порогом иллюзии, и кем бы ни был этот безумный пациент, как бы ни повел себя, как бы ни стал относиться к тому, чей портрет повесил на стену, – на Земле его быть не должно. Даже если придется выжечь с лица планеты всю безумную "дачу" вместе с ее симпатичной прислугой. Факты упрямее самых живучих надежд. Здесь и речи не могло быть об осторожных, разведывательных контактах, которые Феликс планировал не один год, стараясь предусмотреть каждую мелочь.

Медсестра, запирая дверь на ключ, погрозила пальчиком:

– Ровно сорок минут. Я приду за тобой.

Посреди палаты стоял табурет, на табурете ваза с почерневшими розами, за ними кровать.

В углу кровати, закутавшись в покрывало, сидел мальчишка лет шестнадцати на вид, сжимая в руках разноцветные тряпки, и глядел на Феликса чрезвычайно удивленно. Глядел, не шевелясь, пока их удивленные взгляды не встретились и не слились в одно большое обоюдное взаимонепонимание.

Феликс позаимствовал табурет из-под вазы и устроился напротив кровати столь решительно, что мальчишка ойкнул, выронил салфетку, растянутую на пяльцах, в которой осталась торчать игла, и сунул в рот уколотый палец. Поднимая с пола рукоделие, Феликс узнал на нем розы, которые только что безжалостно переставил на подоконник. Сушеные розы, выполненные гладью на желтой салфетке, производили жуткое впечатление, отнюдь не заложенное создателем в их увядающей натуре. Словно художнику позировали заросли ядовитых лиан, закрывающие свет скитальцам подземелий. Тут же на "холсте" был размечен контур табурета, желтые стены, которые вообще не следовало размечать, а следовало просто иметь в виду... что они есть со всех сторон, такие же безнадежно желтые, как свет утреннего неба, на котором никогда не появится солнце. Ощущение безнадежности присутствовало в каждом штрихе нитью, в каждой клеточке застиранных занавесок, в каждом прутике оконной решетки, которую также... следовало иметь в виду...

– Чем я могу тебе помочь, Альберт? – спросил Феликс с той интонацией скорби, которую инстинктивно подсказывала ему декорация события.

Мальчишка вынул изо рта обсосанный палец, пошарил под покрывалом, извлек оттуда комок спутанных разноцветных нитей и передал их своему спасителю:

– Распутай, пожалуйста.

Феликс взял ком и проделал фокус, после которого любой нормальный землянин должен был взять тайм-аут. Он растянул на десяти пальцах цветастое месиво, разорвал его и раскидал на краешке кровати так, что оставалось лишь смотать клубки. Мальчишка с интересом пронаблюдал процесс, будто принял экзамен, и снова начал рыться под покрывалом, нахмурившись, будто решая для себя задачу поиска сути, скрытой в его посетителе под толстой шкурой зимнего пальто.

"Безусловно, – думал Феликс, – черты лица он унаследовал от матери. Он не столь жгучий брюнет, как его бессовестный отец... Поистине бесчеловечное, бесчувственное существо. Бросить на чужой планете такого необыкновенного ребенка". "Это безумие", – успокаивал себя он. Выражение лица "покинутого младенца" не оставляло никаких сомнений на предмет "сверхъестественного" родства. К сожалению, ошибки не произошло. Это выражение лица он узнал бы сразу, в самой многолюдной толпе.

– Чем я еще могу помочь тебе, Альберт?

Альберт прекратил нелепые поиски и сконцентрировался на лоскутках, разложенных у него на коленях:

– А я тебе? Ведь это ты сюда пришел. Раз пришел, значит, что-то надо.

– Мне надо знать о тебе все.

– Вообще-то, я не люблю о себе рассказывать. Это отнимет у тебя время. Целых восемнадцать лет, – сказал он и выжидающе поглядел на пришельца.

– Я не тороплюсь.

– Тогда спрашивай.

Феликс не слишком хорошо понимал, о чем нужно спрашивать человека, который, перед тем как отвечать на вопросы, по самое горло кутается в покрывало и смотрит в глаза, как в дуло пулемета. К тому же если б точно знать, что все 18 лет он так и будет сидеть на кровати, что не станет рисовать то, чего никогда не было в истории его родной планеты и ни в коем случае быть не должно.

– Ты ждал меня?

– Ждал, – ответил Альба.

– Почему?

– Потому что я нужен тебе.

– Я неплохо знал твоего отца и мне интересно... – при упоминании об отце Альба спрятал улыбку за краешек покрывала, и Феликс замолчал.

– Интересно?..

– Мне захотелось узнать, что делает сын моего друга в этом богоугодном заведении. Это, если я не ошибаюсь, оздоровительное учреждение для...

– ... для вундеркиндов, – помог ему Альба. – Лечусь, как и все. Что тут удивительного?

– От чего лечишься, если не секрет?

– От того же, что и все. От жизни.

– И как? Помогает?

– Конечно.

– Чему ты улыбаешься?

– Интересно... Нормальные люди говорят, что знакомы с моей мамой. Ты первый, кто знал отца.

– Притом задолго до твоего рождения.

– Да, – кивнул Альба, – кстати, о моем рождении... Врачи говорят, мне не стоило этого делать. Отец это чувствовал, оттого и сбежал?

– Ты ненавидишь его за это?

– Уважаю. У него была хорошая интуиция.

– Боюсь, ты ее унаследовал.

– Правильно делаешь, что боишься.

– Ты в самом деле болен или интуиция подсказала, где место поспокойнее? Тут наверняка неплохо кормят?

– Да, – согласился Альба, – посуду мыть не заставляют. Ты уже говорил с доктором Татарским? А? Так ты еще не говорил с доктором Татарским, – разочаровался он. – А он, между прочим, тоже тебя ждал. – Мальчик выдержал паузу, но, не получив ответного откровения, стал не по-детски серьезен. – Если хочешь знать, это мой выбор. Здесь можно заниматься творчеством и не отвечать за свои поступки.

– Паранойя дала тебе право сделать такой выбор? – спросил Феликс.

– Я шизофреник, – обиделся Альба, – имею от жизни, что хочу, и не жалуюсь.

– У шизофреников не слишком низкие запросы?

– Я шизофреник, – настаивал Альба, – запросы бывают у психопатов...

– Мы можем поговорить серьезно?

– Спрашивай.

Феликс перевел дух и вынужден был признать печальный факт – ни малейшей попытки откровения ни с одной из сторон не наблюдалось и не предполагалось даже в призрачной перспективе. И если Альбу он еще кое-как понимал, то понять самого себя впервые в жизни оказался неспособен. Стена между ними росла обоюдными стараниями, хотя, по всем законам природы, обязана была стремительно уменьшаться. Феликс даже мысли не допускал о психиатрическом диагнозе, а, затаившись, ждал, когда из-за этой убогой декорации вдруг высунется настоящий Альберт. Когда у его собеседника, наконец, возникнет нормальный бытовой интерес к ожившему портрету? Но их обоюдные иллюзии контакта поразительно сочетались с таким же обоюдным опасением сболтнуть лишнее.

В психиатрии Альба разбирался не хуже любого "психа". Но, обнаружив, что собеседник в этой области полный профан, расстроился и не смог вразумительно объяснить, чем отличается на практике шизофрения от паранойи, как выглядит со стороны реактивный психоз, и вскоре был не на шутку озадачен перспективой подробных расспросов на эту тему. Он ухватился за желтую салфетку с розами и стал сосредоточенно совать в иглу обслюнявленный кончик ниточки.

– Мне надо хоть что-то понять, – настаивал Феликс, – и если дефекты подсознания единственное, что представляет для тебя ценность, я хочу вникнуть в их суть... хотя бы представить, как это выглядит.

– Я не наблюдаю психозы со стороны, – отвечал Альберт, – откуда мне знать? И вообще, я не буйный.

– А какой ты?

Но мальчик с еще большим усердием целился ниточкой в игольное ушко и на провокационные вопросы не реагировал.

О своем видении "изнутри" он тоже рассказывал крайне неохотно, с внутренним напряжением, будто не говорил, а давал в долг под проценты. То, что, очевидно, внушили ему с младенчества. Что-то о неправильно сформировавшемся мозге, о ненормальных фантазиях и потерях памяти, из-за которых он не смог пойти в обычную школу. Учителя быстро признали его дебилом, а спустя месяц бесплодных усилий констатировали безнадежную умственную отсталость. Олигофрению впоследствии психиатр не подтвердил, но согласился с учителями: такому ребенку в нормальной школе делать нечего. Во имя чего мучить себя столько лет, если "дважды два" все равно, получается "пять", но в лучшем случае "три с половиной"? Пусть лучше занимается художествами и ни за что не отвечает... Все это, по глубочайшему убеждению Феликса, годилось в лучшем случае для друзей, сверстников и очень смахивало на семейный спектакль, не сыграв который мальчик не получит от дяди конфетку.

– Я никогда не вру, – обижался Альба.

"Вполне возможно, – думал Феликс, – что дети иногда получаются полной противоположностью своих родителей. Хоть чаще им это только кажется".

Феликс положил ладонь на его вышивание.

– Сколько пальцев у меня на руке? Отвечай быстро, не думай.

Альба поглядел на него, как на отпетого олигофрена, с полным рефлексом оскорбленных чувств:

– Сто миллиардов...

– Хорошо, – согласился Феликс, – кто научил тебя рисовать?

– Разве этому надо учиться? – удивился Альберт.

– Но умственно отсталые дети...

– Разве я сказал, что умственно отсталый? Я только процитировал заключение педсовета. А рисовать я начал сразу, как перестали дрожать руки.

– У тебя еще и руки дрожат? Или ты этого не говорил?

– Ну, нет... – обреченно вздохнул Альба и принялся объяснять своему посетителю, как дебильному ребенку, пользуясь, очевидно, теми же приемами, что учителя специальных школ: дети появляются на свет совершенно слабыми и беспомощными; должно пройти какое-то время, прежде чем они будут способны взять в руки карандаш и осмысленно его использовать. Это совершенно не то, о чем подумал его интеллектуально неповоротливый и тенденциозно настроенный визитер.

Визитер же все это время судорожно анализировал "цитаты" из заключения педсовета и никак не мог ухватить общую причину, эпицентр всех причин столь загадочных для его восприятия психических отклонений. Того самого универсального эпицентра, от которого ситуация прояснится сама собой, расползется по ниточке. Чтоб на обратном пути ему, несчастному Феликсу, осталось лишь смотать клубки. По его теоретическим расчетам, Альба должен был получиться абсолютно нормальным человеком, в худшем случае – с наследственно уникальной интуицией и потрясающей ясностью ума. Не случись в его жизни чрезвычайных обстоятельств, неожиданных стрессов и тому подобного, ему можно было бы только позавидовать и предостеречь от проявления излишней "одаренности". Во всяком случае, предупредить, чтоб он имел в виду себя... и адекватно оценивал современников.

"Вот что надо было предусмотреть", – упрекал себя Феликс. Но судьбе было угодно распорядиться так, чтобы прошли изнурительно долгие годы, прежде чем он получил возможность увидеть лично предмет своего интереса и беспокойства, а оптимизм его теоретических расчетов превратился за это время в успокоительные иллюзии, которые в последние несколько дней с циничным упрямством разбивались о каждый порог. Сорок минут, отпущенные на свидание, стремительно истекали.

– ... все было бы хорошо, если б не эти глупые провалы памяти. Ты не слушал меня? – обрадовался Альба, но тут же огорчился, ибо Феликс не только слушал, но при необходимости был способен слово в слово воспроизвести весь его монолог псевдооткровений.

– Ты не помнишь семейного предания о летающих драконах, которые вернутся на Землю, чтобы похитить ребенка?

Альба отрицательно мотнул головой.

– Мама тебе не рассказывала?

– А что?

Феликс выдержал соответствующее выражение лица. Соответствующее опытному врачу, осматривающему безнадежного больного. Но в какой-то момент все же поймал себя на мысли, что эта дутая мина в любой момент может лопнуть только оттого, что напорется на очередную неразрешимую загадку: с 89-го года на Земле все воспоминания о нем должны были исчезнуть, не говоря уже о фотоснимках. И вдруг – несколько вопиющих улик на самых видных местах, да еще в рамках...

– Ничего, – ответил он, – опоздали драконы. Отстреляли их по дороге вражеские галактические воины. Ребенок вырос, и что бы он мне теперь ни говорил, я не верю ни одной строчке из медицинских заключений. Единственное, что я не могу понять, как он выжил и как собирается жить дальше?

Альба не успел произнести ни слова в ответ. Ключ в замочной скважине провернулся, и Настенька деловито вошла в палату:

– Ну, Алька, повидался с дядей Феликсом?

– Нет, – спокойно ответил Альба, – меня консультирует светило психиатрии, а ты только мешаешь и путаешься под ногами. Пошла вон отсюда.

Настенька криво улыбнулась, но спорить не стала:

– Все, закругляйтесь, а то я вас больше сюда не проведу.

– Куда ты денешься, – проворчал Альба.

– Ишь ты какой!.. Осмелел, как дядьку увидел?

Феликс решил не обострять ситуацию, поэтому, не дожидаясь повторного приглашения выйти вон, поднялся и, ни с кем не прощаясь, направился в коридор.

Настенька настигла его у лестницы:

– Я провожу.

– Не стоит, я помню дорогу.

– Вы что, собираетесь его забрать? – не унималась медсестра. – Тогда вам нужно говорить с главврачом.

– Господином Татарским?

– Завтра у него приемный день. Он объяснит, что нужно...

– Не нужно ничего объяснять. Передайте ему привет от Феликса Матлина, – с этими словами посетитель захлопнул за собой калитку в заборе, а Настенька, стоя у закрытой двери, некоторое время пыталась запомнить фамилию.

Феликса Матлина районе 152-го километра больше никто не видел, а по прошествии нескольких дней загадочным образом из запертой палаты исчез Альберт Белозерский. Перепуганный персонал готов был сослаться в суде на сверхъестественные силы, но истцы не дали о себе знать. Приехали только журналисты, чтоб опросить очевидцев для написания статьи по паранормальным явлениям. Но не увидели в происшедшем достойного материала, передумали и ни строчки не написали.

УЧЕБНИК

ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ

Основы несуществующей науки "робототехники"

(ИНИ-поколение. Приблизительные описания по Астарианским хроникам 19-й Книги Искусств)

Если из 19-й Книги Искусств выжать все, что так или иначе касается мадисты, а затем выбрать из этой выжимки все, что способно уложиться в стандарты нашего мировосприятия (пусть даже безобразно адаптированным образом), – получится не так уж много, десяток томов рукописей умалишенного прозаика. Но если исключить повторение сюжетов и полную бессмыслицу разъяснений, можно уложиться в один том – мизер в понятии Ареала. Однако читать этот том до конца я никому не советую. Вполне достаточно будет пары фрагментов.

В 19-й Книге Искусств, как уже говорилось, содержатся описания практически всех случаев соприкосновения Ареала с явлением мадисты общего плана, не считая спорных или слишком опосредованных способов контакта. Несуществующая наука робототехника стала одним из самых наглядных опытов подобного соприкосновения. Собственно, техники как таковой (по крайней мере, в нашем понимании) в Ареале не существует, а роботов – тем более, к великому сожалению поклонников классической фантастики. Мне не удалось обнаружить ничего похожего на киборг-человека. Это вовсе не означает, что киборг невозможен. Почему бы нет? Но подобные технологии если и были, то давно устарели и забыты, как игрушки, где-нибудь на третьей ступени фактуры по причине ненужности. На четвертой ступени начинает появляться другая игрушка, технология ИНИ (искусственного незамкнутого интеллекта), устроенная на принципах, прямо противоположных киборг-полицейскому. Суть этого революционного подхода для каждого мыслящего землянина уже ясна: вместо того чтобы живую оболочку напихивать микропроцессорами, а затем самозабвенно программировать подобие мыслящего существа, гораздо эффективнее техническую оболочку начинить биологическим мозгом. Тем более что такая оболочка обладает возможностями гораздо большими, чем выпотрошенный организм чемпиона мира по бодибилдингу. Проблема упирается лишь в создание биоконструктора, достаточно совершенного для того, чтобы закрепить в себе чудо из чудес, автономно мыслящую субстанцию, которая в своей гармонии совершенства навсегда останется недосягаемой для самых изощренных металлосодержащих конструкций. И, если уж браться за ИНИ-системы, самое время коснуться темы субстанции личности, обещанной в предыдущей тетради. Точнее, теории индивидуальных микрополярных включений.

Пусть она воплотится в мистическую ауру или во все что угодно на уровне последних достижений экстрасенсорики; пусть это будет божий дар самого абстрактного свойства или частица единого космоса между ушами ползучего земляного червя. Можно уморить себя заживо обилием теорий, касающихся этой проблемы, но так и не понять, что субстанция личности, загадка с долгой и счастливой судьбой, останется неразрешенной до той поры, пока человечество не перестанет смотреть на мир изнутри себя и не перестанет являть собой для окружающих один обезумевший глаз, торчащий наружу из черного ящика. В природе такого "ящика" нет ничего недоступного. Микрополярная среда – всего лишь среда существования мыслящей субстанции. Микрополярное включение, над которым билось несколько поколений биофизиков, это всего лишь доведение до кондиции всех прочих параметров субстанции личности и органическое воплощение их в действие до первой самостоятельной связующей функции, которая не задается извне, – обнаружение себя среди окружающего мира. В этой работе микрополярная среда выполняет функцию естественного экрана: воспринимающего, фокусирующего, координирующего... С утратой этого экрана субстанция личности еще жизнеспособна, но дисгармонична и неадекватна в своем мироощущении. Поэтому сверхзадачей ИНИ-технологий стало создание условий для прочной микрополярной привязки. Это относится лишь к поколению ИНИ и за рамки ИНИ не выходит.

С момента достижения такой сверхзадачи фантастические мечтания о человекоподобных роботах можно навсегда сдать в архив. Искусственные биомозги в рабочем режиме оказываются на несколько порядков эффективнее своих естественных прототипов и вряд ли согласились бы бегать на двух подпорках, разносить чаи и чистить ковровые дорожки (это наглядная иллюстрация аритаборской "религии богов": добротно выполненное "вторичное" должно обладать эволюционным превосходством над своим "первичным" прототипом. Иначе зачем его творить?). Можно было бы ужаснуться, представив себе, что способны натворить ИНИ-системы, исполненные в человекоподобии. На самом же деле ничего опасного в этой затее нет хотя бы потому, что их интеллектуальная мощь по наследству не передается. Если представить себе абсурд, что две разнополые ИНИ-особи употребили весь свой мыслительный потенциал на производство потомка, – мне не хотелось бы видеть результат подобных усилий. Вероятнее всего, это будет тщедушный олигофрен. О степени тщедушности еще можно поспорить, но олигофрен наверняка. К счастью, воспроизведение потомства не предполагает никаких интеллектуальных вложений, и объясняется сей феномен очень просто, опять же по теории Искусства и Естества, банальной логикой эволюции, многомиллиардолетним самовыражением Природы с такими потаенными нюансами и хитростями, которые сиюминутное Искусство воспроизвести не способно. Если можно так выразиться, не набрало генетического фона для подобных самовыражений. Это есть одна из самых мощных страховок Естества в удержании приоритета над своими производными творениями: дескать, вы, ребята, расслабляйтесь как хотите, но имейте в виду, всему придет конец.

Возможно, поэтому и по другим, столь же уважительным причинам ИНИ-поколение не возбудило духа соперничества в интеллектуальных приоритетах. К счастью, их интеллект достаточно уравновешен, чтобы не страдать манией величия и идеями о мировом господстве. Во всем Ареале для антропоморфных роботов едва ли нашлась бы свободная "экологическая ниша". Тогда как ИНИ-особи подчас просто незаменимы в технологических циклах, информационных сетях, в той же системе "навигатор", без которой единой коммуникации просто не существовало бы. Каждая ИНИ-машина создается строго индивидуально и используется вполне конкретно на первых же ступенях цивилизации Ареала. Так же как природные прототипы, одни имеют долгую и счастливую жизнь, другие короткую и не очень счастливую. А для того чтобы не возникало трагической поэмы о порабощенных искусственных мозгах, не имеющих возможности самостоятельно распорядиться своей судьбой и вынужденных томиться в качестве приставки к компьютеру, стоит немедленно разобраться в этической подоплеке. Если всякий этический момент мы привыкли примерять на себя и очищать душу состраданием к ближнему, стоило бы, прежде всего, сострадать самим себе: если вы считаете, что ветка компьютера Ареала менее интересна, чем человеческая жизнь с ее "полной свободой выбора", могу поспорить. Вы не видели компьютера Ареала.

С точки зрения осознанной необходимости и здравого смысла эта проблема решается предельно просто. Чем отличается развитие от адаптации? Да абсолютно ничем! Два подхода к решению одной и той же задачи – приспособиться, чтобы выжить. С той лишь разницей, что первый подход более амбициозный. При рождении в мозге человека заложены возможности колоссальной силы, но к концу жизни используются в лучшем случае 10% из них. Об остальных 90% мы не имели возможности даже подозревать. Все, что произошло с этим мозгом, – есть чистейшая адаптация к окружающей среде, в которой предстояло прожить: научиться доносить до рта ложку, подсчитывать зарплату и иногда, если крепко задуматься, сконструировать что-нибудь этакое, способное нарезать эллипсы по земной орбите. Человечество, даже рассуждая о космосе, пока что не способно воздержаться от таких понятий, как "завоевание", "освоение", "разведка недр других планет в поисках ресурсов, которые давно уже скушали у себя" или же "поиск мест, пригодных для жизни, поскольку на Земле нам уже тесновато и невмочь друг друга терпеть". Любые области познания окружающего мира призваны служить этому великому идеалу, и слава богу, что больше 10% "мозгового" потенциала на это не расходуется, да это и вряд ли возможно в условиях второй ступени фактуры (по Дуйлю). Остальные 90% непотребно сойдут в могилу, перейдут по наследству и еще много-много раз будут захоронены, потому что необходимости в этих процентах нет и неоткуда ей взяться.

То же самое касается всех без исключения ИНИ-систем, которые аналогично адаптируются к своей среде, и никакой свободы выбора! Свобода выбора, раз уж на то пошло, понятие чрезвычайно относительное и как всякое относительное понятие чрезвычайно заманчиво. Представьте себе ИНИ-аппарат системы "Перра", которому взбрендило отказаться от возможностей своего "тела" и приобрести способность расхаживать ногами туда-сюда, размахивать руками так и сяк... Машина, которая с "младенчества" училась летать, которая отродясь не сделала ничего такого, что не пригодилось бы ей потом в летной практике и которой глубоко безразлично, какие сорта трав растут теперь у нее под ногами... Это уже из серии абсурда. Свобода выбора определяется объективными обстоятельствами, и наши субъективные попытки нарушить границы дозволенного ни к чему хорошему бы не привели, а привели бы в лучшем случае к микрополярным отключениям.

Однако шло время, и поколение биофизиков – создателей ИНИ-технологий не удовольствовалось таким "скромным" вкладом в науку, попыталось усовершенствовать свое детище, застраховать его от микрополярных отключений – сделать неуязвимым со всеми вытекающими отсюда головокружительными перспективами. И действительно, один только теоретический расчет возможностей подобных технологий мог вызвать обморок у самого прогрессивно мыслящего изобретателя. Думающая машина с неограниченной возможностью адаптации, способная выходить за любые рамки абсурда, способная ставить и решать невозможные задачи, способная воистину объять необъятное, и при этом никакие прорывы в пресловутой свободе выбора, никакие запретные плоды познания не способны выбить ее из рабочей колеи. Все это вдруг оказалось в пределах достижимого, но за гранью понимания. За этой гранью оно и осталось. Речь идет об ИЗИ-поколении (искусственном замкнутом интеллекте), так называемых макрополярных включениях, которые чуть было не стоили жизни молодому самонадеянному Ареалу. Этой теме посвящена следующая глава, а поколению биофизиков – создателю-творцу посвящено немало восторженных воспоминаний современников и потомков. Второго такого смышленого поколения история Ареала не знает. О них до сих пор говорят так: "Подчиняясь законам великой вселенской гармонии (т.е. диалектики – см. марксистско-ленинскую философию) где – не помню, они пришли в свой срок и как только стали не нужны, ушли навсегда".

Фектариум, феллалиум. ИЗИ-поколение

(Приблизительные описания по Астарианским хроникам 19-й Книги Искусств)

Теория микрополярных включений на самом деле не является чем-то принципиально новым. ИНИ-поколение – по большей части заслуга биоинженерии. Можно сказать, апогей этой сложнейшей науки, доведенной до уровня, на котором возможен столь заманчивый симбиоз структур. О самом же микрополярном включении догадывались даже молодые фактуриалы, и человечество в этом смысле не стало исключением. Но если верно утверждение, что из всех нелепых гипотез одна обязательно окажется ближе к истине, то древние индусы в этом смысле преуспели как никто: душа человека находится в голове, когда он думает; в руках, когда занимается ремеслом; в пятках, когда спасается бегством... Но самое интересное, что после смерти она устремляется вверх с надеждой влиться в единый абсолют, в чем видит избавление от земных страданий. Если же душа для этого недостаточно совершенна, ей суждено "дождем пролиться на землю", и земные страдания заходят на новый круг. Этот вольный пересказ упанишад достаточно правдоподобен с точки зрения здравого смысла. Уж по крайней мере не лишен остроумия. А главное, исчерпывающе логичен. До такой степени, что следовало бы проверить древнеиндийскую цивилизацию на гуминомность. Но, вероятнее всего, гуминомы здесь ни при чем, а авторы Вед и упанишад не какие-нибудь палеоконтактеры, а нормальные здравомыслящие люди, отличающиеся от нас лишь пресловутым методом научного подхода.

Действительно ли речь идет о душе? Что означает нимб над головами святых? Что вылетает "птицей" из умершего египтянина? Откуда берется категория "Я" – начало координат в бесконечном процессе познания окружающего мира? Что в этом "Я" вечно, а что преходяще? Что свое, а что привнесено извне? Почему один экс-покойник рассказывает о полете по темному туннелю, а другой клянется, что ничего подобного не было?

Это можно объяснить приемами разных наук. Но псевдонауки здесь гораздо убедительнее, потому что пытаются охватить явление в целом, не усложняя себе задачу ни логическим обоснованием, ни практикой, принятой за критерий истины. Наше мимолетное погружение в дебри микрополярной среды, однако, выглядело столь же бездоказательно. С фантаста, как с ребенка, спрос маленький. Однако кое-что о "полярных природах" объяснить все же надо, даже постфактум. Тем более что инженеры-создатели ИНИ-ИЗИ-поколений следовали тем же псевдонаучным методам: сначала ставили перед собой задачу, не стесняясь давать волю фантазии, затем кидались воплощать ее на практике, а уж потом ужасались содеянному и находили научные доказательства тому, что произошло.

Рассуждали они приблизительно так.

Если Е-инфополе, по аналогии с И-инфополем, разложить на составляющие элементы, можно будет вычленить из него функциональную среду (именно то жизненное пространство, в рамках которого оно существует, особо не имеющее отношения к инфосодержанию и инфосодержащим структурам). Затем проанализировать эту среду на предмет полезных свойств, вычленить наиважнейшее, основополагающее свойство (впоследствии получившее название ФЕКТА) и поместить это свойство в иную функциональную среду, более примитивную и безопасную. Чтобы потом, не торопясь и обстоятельно, научиться с ним обращаться, а может быть, и управлять им, – это будет именно то, что нужно. Даже больше чем нужно. Но о скрытых свойствах ФЕКТЫ в те благословенные времена еще толком никто и не подозревал.

В философской геометрии в связи с этим возникает третья (третичная) фигура – фектариум, включающий в себя точку (икариум), пространство (аллалиум) и самокоординацию – фекту. Если начать скрупулезно адаптировать значение термина "фекта" – можно увязнуть. Первое и самое примитивное, что приходит в голову, – уловить общее в наборе понятий, таких как движение, поиск гармонии, удержание баланса, сообразование, поиск генетических схем, регуляция, субординация... и так далее. В "философской геометрии" это тоже сформулировано предельно абстрактно: самокоординация точки в ограниченном пространстве-времени. Фектация, одним словом, иначе не скажешь.

В информатике Ареала фектариум стал символом субстанции личности и теоретической основой ИНИ-поколения в технике. Одно и другое практически было уравнено в своих интеллектуальных потенциалах и какое-то время считалось непревзойденным достижением технического прогресса до появления четвертой фигуры "философской геометрии" – феллалиума, обладающего всеми традиционными свойствами "четных" фигур. К примеру, свойством бесконечной самотрансляции, которое проявлялось уже в скромном двоичном аллалиуме безо всяких роковых перспектив. В четвертичной фигуре заставило Ареал содрогнуться. (Здесь термин "четность" имеет иной смысл, нежели в традиционной математике и означает скорее способность к адекватной самотрансляции. Однако в числовом ряду чередуется с "нечетными" в том же порядке... через раз.)

Феллалиум стал теоретической основой ИЗИ-поколения и "философской геометрией", определялся как "самокоординация точки в неограниченном пространстве-времени (фекта, замкнутая на макрополярную среду)". А в информационной инженерии 4-я фигура явила собой некий прототип древнеиндийского Атмана – макросубстанции личности, среды существования естественного информационного пространства; системы, не имеющей пространственно-временных критериев. Не имеющей вообще никаких доступных нам критериев, кроме одного-единственного, до которого в старые добрые времена додумались аритаборцы, – критерия "иммунитета природы". Но сколько-нибудь вразумительно описать работу "иммунитета" в феллалиуме у меня не получится.

Вернемся к более прозаическому вопросу: как соотносятся между собой микрополярная (фектариумная) и макрополярная (феллалиумная) среда. Очевидно, что самым непосредственным способом, одно, по логике вещей, должно являться подмножеством другого либо логически из него вытекать. У инженеров-информационщиков к этой проблеме имелось несколько подходов:

– возможно, макрополярная среда в период своей особой активности и в местах наиболее яркого проявления этой активности испускает "брызги" родственных структур. Эти "выбросы" обладают геометрикой фектариума и на всеглобальность общего абсолюта не претендуют, но сохраняют в себе полезные фекта-свойства;

– возможно, микрополярные субстанции, напротив, признаки развития макросреды, пробные камни, имеющие перспективу когда-нибудь окрепнуть и вернуться в первоначальное состояние;

– может, это метод освоения макрополярной средой каких-либо чужеродных проявлений окружающего мира – метод анализа физической природы, когда автономная изолированная фекта-структура обеспечивает безопасность общей глобальной системе;

– возможно, это способ проникновения внутрь физической природы не только для изучения ее со всех сторон, но и для управления ею, для поддержания над ней контроля;

– возможно, микрополярные образования – всего лишь признак деградации субстанции макрополярной... и так далее.

Каждая из версий имела множество направлений, равно недоказуемых и равно не допускающих экспериментальных проверок. Первой осмысленной попыткой доказательства в этой крайне мадистоопасной области познания явились опыты ИЗИ-технологий. С той поры всякий лихой экспериментатор должен был раз и навсегда зарубить себе на носу, что практика – не только критерий истины, но и КРИТЕРИЙ ВОЗМОЖНЫХ ОШИБОК. Тогда же вся мадистология Ареала, как по команде, перешла на чисто теоретические методы исследования.

ИЗИ-аппаратура, в отличие от ИНИ, обладала одним принципиальным преимуществом: созданные в разных местах разными способами ИЗИ-модификации оказались связанными между собой одним общим фактором – единой "макросубстанцией личности", гораздо более совершенной, чем все вместе взятые ИНИ-прототипы. Колоссальная мощность, иначе говоря, макрополярное включение, подразумевало собой, кроме свойств самотранслирующей "четности", похожей на цепную реакцию прогрессирующих возможностей, еще и свойство универсальной самозащиты: при попытке разрушить точку включения и изъять ее из функциональной среды единая макросубстанция моментально воспроизводила такую же точку, никак не сообразуясь при этом с пространственно-временной координатой.

Этот драматический эксперимент стоил Ареалу прорыва еще на одну ступень (по Дуйлю), кажется, с 5-й на 6-ю, и, фигурально выражаясь, встряхнул мозги... Заставил задуматься над перспективой проникновения в физическую природу чего бы то ни было инородного и над тем, стоило ли давать этому "нечто" столь заманчивый шанс? А главное, на чьей стороне в такой ситуации должны выступить разумные существа, наделенные физической плотью? И не являются ли эти существа исключительно способом выражения пограничного паритета двух глобальных монстров?

За этим памятным периодом первых и последних ИЗИ-испытаний хронологически следует несколько важных событий. Таких как закрепление постоянно действующих коммуникаций ИИП по всему пространству Ареала; начало информационного, почти симбиотического обмена между всеми расовыми группами и образование расовой системы взаимного контакта, со всеми вытекающими отсюда возможностями. Расовая группа, к которой относятся земляне, получила в этой системе обозначение

– знак, который можно транскрибировать как "вэф", а обозначать таким образом: WW. К этому же знаку WW относятся все упоминавшиеся до сей поры персонажи, за исключением одного-единственного – навигатора бонтуанского корабля-похитителя, ходившего туда-сюда по зоне Акруса. Но если этот навигатор вплотную работает с бонтуанцами, вряд ли его знак в системе слишком далек от нашего.

Что же произошло с ИЗИ-поколением и каким образом удалось от него избавиться раньше, чем оно заработало на проектную мощность? Как это выглядело со стороны? Все без исключения существовавшие на тот момент цивилизации помнят это событие и описывают его чрезвычайно подробно. Согласно описанию аритаборских очевидцев, это было так: в один момент все находящиеся в действии информационные сети оказались парализованными; каким-то фантастически-невероятным способом ареал оказался насквозь пронизанным новыми каналами колоссальной мощности инфопотока, отключиться от которых было невозможно. По этим каналам в течение долей секунды транслировалась одна информация: "Внимание! Выход во все инфоканалы категорически запрещен!" Но не многие в тот момент догадались, что это был первый и единственный опыт работы ИЗИ. Поколения, не успевшего осознать себя, а тем более заявить о себе, – это был первый писк новорожденного младенца, который неосознанно исполнял волю создателя и держал сигнал тревоги по всему ареалу ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы обнаружить и уничтожить одновременно все его очаги. Все "рабочие органы" на доли секунды оказались отвлеченными. До сих пор считается, что это и стало единственной причиной, не позволившей ИЗИ раз и навсегда выйти из-под контроля. Эта система называлась "аварийной технологией испытательных включений", возможно, только ее создателю современный Ареал обязан своим вторым рождением. Посредники назвали это событие попыткой вмешательства Природы в структуру самое себя. В Аритаборских интерпретациях оно носит название "зеркального эффекта" – искусственно вызванного "иммунитета природы". Дуйль и его многочисленные последователи считают это провалившейся попыткой включения в ЕИП и связывают с этим включением один из критических барьеров. По их мнению, этот барьер должен был отбросить цивилизацию на уровень протофактуры или уничтожить вообще. Астариане, потомки хабронитов, из своего исторически печального опыта выводят довольно оптимистическое умозаключение: "такие события заставляют нас чувствовать свое присутствие в этом мире".

Действительно, после потрясения от ИЗИ-эффекта самодостаточный, пресыщенный и без меры самоуспокоенный Ареал получил мощнейший пинок... Достаточно перечислить только направления новых исследований, наметившихся вскоре после события. Сюда можно отнести образование крупнейших фактурологических исследовательских центров (ЦИФов), превративших фактурологию из развлечения в интереснейшую науку; науки коммуникационных и информационных адаптаций, сделавших общую сеть доступной для любого уровня восприятия всех расовых групп. Та же самая идентифология, покоившаяся в аритаборском небытии, расползлась по Ареалу и стала интенсивно накручивать на себя новые направления наук.

По прошествии нескольких миллионов лет можно было смело утверждать, что зеркальный ИЗИ-эффект положил начало совершенно новой эпохе. Эпохе, которую можно сравнить разве что со второй молодостью порочной дамы, способной принести в жертву красоте собственное неродившееся дитя.

На подлете к ЦИФу Матлин совершенно расслабился, даже позволил себе надолго отлучаться из пилотской. Двухнедельное путешествие подходило к концу, и все вокруг было подозрительно благополучно. Можно сказать, слишком хорошо для того, чтобы расслабиться окончательно. Так хорошо, что дальше могло быть только хуже.

Альба вел себя достойно. Факт космического перелета никоим образом его не потряс и не вызвал псевдоностальгических воспоминаний. Он обстоятельно обошел корабль, вовсе не так, как это в свое время делал Матлин. Он не задал ни единого лишнего вопроса, не пытался совать пальцы куда не следует, не проявил ни малейшего интереса к панораме открытого космоса, которая возникала всякий раз при торможении или перестройке в сети транзита. Его не впечатлил даже вид удаляющейся "наша-Галактики", которую Феликс демонстрировал специально для него.

– Я видел в кино кое-что покруче, – сказал Альба. – Не слишком-то она похожа... Ты уверен, что это наша Галактика?

В первый же день ему все наскучило, и он нашел себе укромное место в лабораторном отсеке, где обычно было темно, тепло и где можно было спать без спальника на мягких полочках. Бытовой отсек, которым пользовались нормальные гуманоиды, отчего-то напоминал ему дурдом; на верхней палубе он боялся заблудиться, к тому же слабая гравитация вызывала у него приступы тошноты; а в пилотском отсеке, по его глубокому и совершенно правильному убеждению, ему совершенно нечего было делать.

Собственно, распорядок его дня не сильно отличался от "дачного". Разве что рисовать было нечем, да и обстановка не располагала. Но спать он укладывался аккуратно два раза в сутки; изысканной пищи не требовал, а прожевав витаминный брикет, решил, что это очень даже вкусно. Несколько раз Феликс пытался увлечь его разъяснением каких-то жизненно необходимых нюансов. К примеру, как выйти из герметичного контура корабля, когда они прибудут на место... Как можно в любой момент найти друг друга по связи; насколько проще и удобнее общаться со здешним компьютером, чем, скажем, с тем, который он видел у Шуры Бочарова; как образуется пространственная панорама и как на ней можно рисовать трехмерные картинки... Все это Альбе было глубоко безразлично. Он вежливо выслушивал, моментально забывал и никогда не переспрашивал, если в этом не было сиюминутной необходимости. В таких безнадежных ситуациях Матлин не раз вспоминал его отчаянные попытки откровения:

"Маме сказали, что в меня вселился бес. Она отвела меня к пастору и тот старался беса изгнать, пока не почувствовал, что скорее из него самого святой дух выйдет... Потом мы отправились к целителю. Целитель говорит: "Ба! Как интересно! Мальчик существует одновременно в нескольких параллельных мирах!" Мама говорит: "Было бы хорошо, если б он научился отличать один параллельный мир от другого". Одни говорят, что это надо развивать, другие говорят, что это надо лечить. Третьи говорят: "Оставьте его в покое, не то хуже будет".

– Ты сейчас в каком параллельном мире? – интересовался Матлин, когда чувствовал полное отсутствие своего собеседника.

– В твоем, – отвечал Альба.

– Что делали врачи, если с тобой случался обморок?

– Ничего. Ждали.

– Мне тоже надо будет ждать?

– Не бойся. Ничего не случится, – уверял Альба и снова прятался в темной лаборатории. Матлин жалел, что не пообщался с доктором Татарским. "Все равно придется начинать с ноля, – думал он, – анамнез ситуации не прояснит. ЦИФовские биоинженеры и те вряд ли возьмутся анализировать психику Альбы, особенно если будут в курсе его наследственных обстоятельств". И верно, скорее они не поверят и возьмутся за психику Матлина, которого уже исследовали миллион раз, однако здоровее его психика от этого не становилась.

До парка ЦИФа оставались считанные часы, а Матлин так и не придумал достойного оправдания своему поступку. Если бы этот мальчишка категорически заявил ему "Нет!", проявил хотя бы малейшие признаки тревоги. Матлин убрался бы в свой Ареал, если не с чувством исполненного долга, то хотя бы с чистой совестью. Но Альба последовал за ним вполне осознанно. Разве что с некоторой обреченной покорностью перед обстоятельствами, которых сам опасался не меньше, чем Матлин, но объяснить не мог. Матлин снова и снова прослушивал наспех сделанные записи, пока его пациент мирно дремал на лабораторной этажерке: "Мама во всем обвинила себя. Ей кто-то сказал, что, если с раннего детства не заниматься ребенком, вырастет обезьяна. У нее не было времени, к счастью... Я слишком долго учился ходить и разговаривать. Но, знаешь, как... сначала я ничего не понимал. Потом никто не понимал меня. Бабушка махнула рукой, сказала: "От Наташки все равно ничего путного не получится". Знаешь, я рисовать-то начал только потому, что не мог научиться писать... Моментально теряю внимание, и выходят одни каракули наподобие японских иероглифов. Мой дядька Олег всегда был уверен, что я над ними издеваюсь. Он просто не видел меня в раннем детстве. Бабушка говорит, что зрелище было не для слабаков: "Игрушки тебя не интересовали, книжки ты терпеть не мог, плакал, когда тебя брали на руки..."

Матлин, анализируя услышанное, запутывался еще больше. Либо малыш Альберт издевался над ним в особо извращенной форме, либо он научился фантазировать так искусно, что сбивал с толку даже самые чувствительные детекторы фальши компьютера. Но Альба больше походил на ласкового пугливого щенка, чем на злодея. А из его фантазий, по убеждению Матлина, даже из самых изощренных, рано или поздно здравый смысл непременно будет извлечен. Иначе к чему вся эта авантюра?

"...Я и сам понимаю, что глупо совать нос в чужой бумажник. Да я никогда этого не делал. Оказывается, Шурка только собирался съездить в Брест. Билет купил и передумал. Но я-то точно помню, что мы с тетей Леной провожали его на вокзал". "К вопросу о существовании параллельных миров, – отмечал про себя Матлин и все равно ничего не понимал, – либо он действительно "псих", либо я свихнусь сам. Интересно разворачиваются события: чтоб изучать мадистоаномалии фактур, приходится начинать с медицины".

"...еще, еще, совсем забыл, я в темноте вижу так же, как при свете, и иногда во сне хожу по палате..."

– Ты смог бы пролежать здесь всю жизнь?

– Я? – переспросил Альба, потирая опухшие ото сна веки. – Можно попробовать. Почему бы нет?

– А я собрался тебя обрадовать. Мы уже прибыли.

Альба пощупал свой манжет на левой руке.

– Должна появиться белая полоса? – спросил он.

– Верно.

– Я должен одеть протектор?

Матлин включил павильонный приемник лифта и подошел к Альбе:

– Если собираешься выйти в технопарк, действительно нужен протектор. Я же предлагаю сэкономить время. Тем более нас давно ждут.

Но Альба все же увлекся "картинками" на манжете, который реагировал на прибытие гораздо ярче и активнее, чем он сам. Так увлекся, что не обратил внимания на фиолетовое кольцо, вырвавшееся из пола и вонзившееся в купол пилотского отсека, заключив путешественников в световой цилиндр. Когда стены цилиндра потемнели, Матлин подтолкнул Альбу вперед:

– Выходи. Я должен погасить приемник.

Альба шагнул сквозь растворяющуюся стенку лифта, как в клетку с пантерой, и очень удивился. Перед ним был не новый отсек корабля, не технопарк, даже не разверзнувшиеся глубины открытого космоса, а обычная гостиная загородного особняка. За окном зеленела та же весна, с которой он трогательно распростился на Земле, и то же яркое солнце чертило на полу темные полосы оконной рамы с той лишь разницей, что без решеток.

– Ну, как? – спросил Феликс. – Нравится?

Альба растерянно пожал плечами и огляделся. Именно так, как должен был оглядеться человек, подозревая, что его хорошенько надули. Во всяком случае, эта жилплощадь должна была показаться ему просторнее, чем та, в которой он провел последние две недели. И теперь, стоя посреди комнаты, он будто снова пытался искать себе убежище, но панически его не находил.

– Подойди к окну.

Альба указал на окно пальцем:

– К этому?

– Разумеется.

"Да что с ним? – думал Матлин. – Он ведет себя так, будто с младенчества адаптировался к рискованным зонам и нажил себе иллюзию безразмерного времени, чтобы взвешивать и обдумывать каждый безобидный шаг". Он пытался понять, что же там, внизу, можно так долго и скрупулезно рассматривать из окна второго этажа, если, уезжая, он не оставил там ровным счетом ничего привлекательного.

– Мама дорогая... – прошептал Альба, и для Феликса ситуация начала проясняться. – Один из них натуральный гуманоид, а другой – что-то странное.

– Гуманоида зовут Ксарес, – улыбнулся Матлин, – и он прекрасно говорит по-русски.

– А этот... белобрысый араб?

– Спускайся вниз. Будем знакомиться.

Альба нерешительно направился к лестнице и у самой двери парадной подождал Феликса, чтобы предоставить ему возможность выйти первым.

– Феликс! – воскликнул "белобрысый араб" и кинулся ему навстречу. – Я думал ты не вернешься!

Они обнялись, будто не виделись миллион лет, а Альба, на всякий случай, отступил назад, чтобы дать больше простора трогательному излиянию чувств. И отступал до тех пор, пока не наткнулся на дверь, которая предательски лязгнула. От этого вся компания переключила свое внимание на его персону – причину всех непредвиденных задержек и томительных ожиданий.

– Альберт Белозерский, – представил его Феликс.

– Голл Гренс, – ответил "араб" и подошел к Альбе, чтобы пожать ему руку. – Как доехали? Вот это да... Не скучали по дороге? Выспались, наверно, на год вперед? Как там Земля?... Как Москва? Как жизнь вообще... Не слишком-то вы торопились обратно. Я уже начал беспокоиться. Феликс, он у тебя разговаривать умеет?

– Если ты замолчишь на минутку, – ответил Феликс, – может быть, он успеет вставить слово.

Но Альберт никуда не торопился.

Голл Гренс оказался на голову выше него и раза в полтора шире в плечах. У Голла Гренса был непривычный звенящий тембр голоса и не совсем человеческие черты лица. Но все это было вскользь... между делом. Альбу сразу и наповал сразили его глаза. Ничего подобного он не видел никогда, нигде, в бреду не мог себе представить, что такое возможно. Они были ярко... ядовито-фиолетового цвета с какой-то дурацкой кошачьей линией разреза и постоянно пульсирующими зрачками. Это удивило Альбу гораздо больше, чем, скажем, если б у его нового знакомого вдруг внезапно выросли рога и клыки.

– Я акрусианин, – объяснил Голл Гренс, почувствовав удивление.

– А я землянин, – ответил Альба, нарочно делая ударение на последнюю букву "и".

– Мой отец тоже землянин, – передразнил его Голл.

– Не очень-то похоже...

– Ты тоже не вылитая копия своего отца.

При упоминании об отцах Ксарес, так и не вступив в разговор, стал медленно удаляться и вскоре совсем исчез в зелени сада.

Феликс потрепал Альбу по взъерошенным волосам.

– Ну, как? Слегка непривычно? Дышишь нормально? Суставы не болят? Здесь земная гравитация, заметил?

Но Альба не реагировал ни на гравитацию, ни на чистоту атмосферы, чем-то напоминающую теплицу, он реагировал только на глаза Голла Гренса, которые с интересом шарили по его лицу, и никак не мог уловить фокуса ядовитого пульсирующего взгляда. Может, акрусианам этот фокус вовсе ни к чему, только теперь Альба начал понимать, что именно неуютное, отталкивающее он почувствовал в Феликсе с первого дня знакомства. Ту же самую странную привычку смотреть в глаза собеседнику, не фокусируя взгляда, будто Альба вовсе не Альба, а некое, ничего не значащее для реального мира, эфирное существо, на котором не держится акрусианский взгляд. Будто акрусианское восприятие окружающего мира происходит какими-то неведомыми землянину обходными путями.

– Привыкайте. Очень надеюсь, что вы подружитесь. Голли, я рассчитываю на тебя...

Голл Гренс утвердительно кивнул.

Какую именно ответственность Матлин возложил на Голла Гренса, Альба не понял, поскольку монолог плавно перешел на непонятный ему язык. Настолько плавно, что Альба ни за что бы не уловил этого перехода, если б не почувствовал, что для несчастного Феликса это стало невероятным облегчением. Много дней он был вынужден держать себя в напряжении, вспоминая русские слова и произнося их с такой безукоризненной точностью, от которой нормальные русские уши давно отвыкли. Но Голл Гренс по-прежнему старательно кивал и отвечал исключительно по-русски: "Ничего страшного...", "не волнуйся", "мы разберемся", "все будет хорошо", "конечно, я понимаю..."

Когда Феликс окончательно убедился в том, что Голли осознал... он снова перешел на русский, попрощался с Альбой, пожелал ему хорошенько отдохнуть и, откланявшись в обе стороны, удалился тем же маршрутом, которым только что удалился Ксарес.

Голл Гренс проводил его экзотическим взглядом до ближайшего куста, а затем немедленно переключился на Альбу, будто испугался, что эта дорогая игрушка может испортиться, если каждую секунду не облучать ее фиолетовым светом. Вскоре они остались в павильоне одни и имели возможность вдоволь насмотреться друг на друга.

– Ты совсем неплохо разговариваешь по-русски, – выдавил из себя Альба и изобразил на лице легкое подобие улыбки, ровно настолько, чтобы не выглядеть ни скучным занудой, ни улыбчивым идиотом.

– Это язык моего отца, мой второй родной язык.

– Ах, ну да! – вспомнил Альба и, осознав нелепость своего комплимента, занялся построением зрительного образа акрусианской матушки.

Голли тем временем покончил с визуальным анализом и решил ощупать новое приобретение Феликса с ног до головы. Притом сделал это квалифицированно с анатомической точки зрения, тщательно сверив каждую мышцу и каждый сустав со своим общетеоретическим представлением о землянах. Альба не возражал: во-первых, акрусианам как-то надо было расширять научный кругозор; во-вторых, пауза в разговоре от этого перестала быть столь бестолковой; в-третьих, караул кричать здесь все равно было некому. И, наконец, Альбе самому было интересно, зачем это инопланетянин вырядился в походный брезентовый костюм стройотрядовского фасона и в горные ботинки с шипами. Но прежде чем запустить пятерню в оттопыренный кармашек с логотипом МИФИ, следовало убедиться, что противоположная сторона осталась довольна результатами первого контакта.

Но Голл Гренс остался крайне недоволен. Он даже губы надул от досады и совершенно по-человечески покачал головой.

– Очень, очень паршиво. Просто никуда не годится.

– Почему же? – испугался Альба.

– Тридцать километров по горам ты не пройдешь. И на себе... – Голли приподнял его на полметра от земли и легонько потряс, очевидно, надеясь, что от этого все лишнее должно отвалиться, – ...и на себе тебя тащить неудобно. Ай-яй-яй, и одного тебя здесь не оставишь.

– Дойду, – обиделся Альба, – я выносливый. Может, не быстро, но точно дойду.

Голли испугался, что его новому знакомому сделалось дурно от одной мысли, что его оставят в заброшенном особняке без стакана простокваши, а на одних лишь витаминных брикетах. Оттого он и молотит чепуху.

– Дойду, дойду, – успокаивал его Альба. Он что, по-русски перестал понимать? Он не знает, что лучше сдохнуть в горах от усталости, чем в кровати от ожиданий? До чего ж тупой гуманоид! Давай поворачивайся и иди!

Гуманоид действительно повернулся, но прежде чем пойти, улыбнулся так вкрадчиво и задушевно, будто оттаял от глубокой заморозки.

– Альберт Белозерский... – произнес он, – вот это да... Ну, идем.

Глава 6

Выбравшись из зарослей сада, Голли остановился, чтоб еще раз оглядеть Альбу. Но Альба был нарочито бодр и энергичен, несмотря на то, что обещанная гора еще только-только начинала подниматься над горизонтом.

– Вот здесь, – объяснил Голли, – проходит граница верхнего и нижнего павильона, которая когда-то менялась, в зависимости от успеха боевых действий. Проходить ее надо строго по тропе, а еще лучше – иди по моим следам, иначе выскочишь на другой ярус и вообще не выберешься. Эту тропу я вытоптал сам.

Альба послушно пристроился вслед за ним и даже остановился, чтобы закатать штанины, а заодно почтить память павших в этой совершенно непонятной ему войне.

– Там, наверху, – спросил он, – обитает племя людоедов?

– Вот именно, – подтвердил Голли и захохотал, – это племя называется "мой папаша". Они с Феликсом в прежние времена устроили здесь настоящие боевые действия. И дрались бы до сих пор, если б я не растащил их. Сейчас между ними дипломатическая война, но я люблю обоих. Я вообще люблю землян.

– За что? – удивился Альба.

– За что... – Голли задумался, пытаясь вникнуть в самую сердцевину этого неожиданного для него вопроса. Похоже, задуматься на эту тему ему пришлось впервые. – Они искренни. Самые искренние существа из всех, что я знаю. А я, поверь, повидал их немало, – важно произнес он и прибавил шагу по узкой кромке "пограничной полосы".

– Из-за чего же они дрались, твои земляне?

– Это длинная история, – отмахнулся Гренс. – Сначала они любили друг друга. Учились в одной школе, сидели за одной партой. Когда выросли, поняли, что стали совершенно разными людьми, но искренне желали друг другу добра... каждый по-своему. Началось с того, что Феликс не позволил отцу достойно умереть, как он выразился, "вытянул за шнурки с того света", когда отец уже морально был готов там остаться... морально и физически. Мой бедный отец до последнего момента не мог поверить, что это не Земля. А когда поверил, они рассорились насмерть. Феликс долго терпел, прощал, но не выдержал, после того как отец меня отлупил. С этого и началась война, то есть я хочу сказать, что они впервые подрались. Точнее, не подрались, это Феликс надавал отцу по мозгам и сказал: "Если ты еще раз посмеешь ударить ребенка, я перестану считать тебя человеком". Конечно, это было...

– Непедагогично, – помог ему Альба.

– Непедагогично, – согласился Голл, – может быть, но Феликс считал, что никто не вправе ударить существо, которое по каким-то моральным или физическим причинам не может ответить тем же. И меня воспитывал соответственно.

– Странно, нормальных землян как раз таки учат постоять за себя.

– Так то ж нормальных землян. А мне против отца руки распускать – нет! Вдруг зашибу насмерть? Что делать? Ты бы видел, как он вел себя в лаборатории в прошлый раз. Ты бы знал, как Феликсу было стыдно за него. Бионики сказали: "Хватит! Еще раз убьется, ты его сюда не тащи. Лучше закопай, как положено, и воткни осиновый кол". Но Ксарес запретил закапывать. У него на этот счет своя этика. Короче, паршивая может получиться ситуация, безвыходная... Когда отец захотел вернуться на Землю, его не пустили; когда отец захотел вернуться в Акрус, его опять не пустили; потом он сбежал в заповедник, обосновался там и запретил пересекать границу всем, особенно Феликсу.

– А ты?

– Я то здесь, то там... Не могу же я его бросить.

– С тех пор он больше тебя не бил?

– Как же... если бы! Я привык. Ему это для нервов полезно, а мне – вместо массажа. Главное, чтоб Феликс не знал. Они такие разные...

Альба на момент представил себе душераздирающую сцену побоища между Феликсом, олицетворявшим собой до сих пор одно сплошное спокойствие, и неизвестным ему монстром, засевшим в горах. На душе у него похолодело, а в голове образовалась полная каша. Голл Гренс на время замолчал, будто почувствовал, что его подопечному землянину понадобится время, чтобы справиться с новыми впечатлениями. Но дорога была долгой, тропа пошла на подъем, и с каждым шагом Альбе приходилось сильнее упираться в землю скользкими подошвами ботинок.

– Отец усыновил меня в 12 лет, по вашему земному календарю – больше двадцати лет тому назад.

– Я думал, мы ровесники, – удивился Альба.

– А мы ровесники. До 40 лет у акрусиан мальчишеский возраст. По крайней мере, так считает отец. Он был моим учителем в школе и еще в то время в Акрусе наделал скандалов. Представь себе, он заставлял своих учеников приходить к нему лично, рассаживал нас вокруг и рассказывал часами. Он терпеть не мог программ на мозговых стимуляторах и всегда говорил: "Только глядя в глаза, можно чему-то научить". Коллеги считали его ненормальным, а нам нравилось, хоть мы и отставали по времени, рисковали остаться недоучками. Я был самым бестолковым, самым младшим и самым худым учеником в этом классе. Сначала он меня жалел и подкармливал. Потом забрал к себе.

– Что он тебе преподавал?

– Генезис ранних акрусианских цивилизаций.

– Ты уверен, что он землянин?

Голли усмехнулся.

– Ты не видел моего отца. Тебе Феликс рассказывал что-нибудь о гуминомах?

– Нет.

– А свою историю в Ареале?

– Нет.

– Так что ж вы, молчали всю дорогу?

– Нет. Изучали его компьютер, но я не научился.

– Зря. Без этих, как ты выражаешься, компьютеров здесь, как на Земле без кислорода. Так и будешь всю жизнь сидеть в противогазе.

– Он сказал, что нормальным способом меня не научишь. Надо разбираться, что у меня с головой... будто бы это дурная наследственность от отца, которому он много чем обязан, поэтому постарается мне помочь. Я и сам знаю, что это от отца... Но чем Феликс ему обязан, не знаю.

Голли ничего не ответил, и Альба, выждав время, перешел в лобовую атаку.

– Мне никто никогда ничего не рассказывал о моем настоящем отце. Прожив 18 лет, я впервые встретил человека, который признался в том, что был знаком с ним. Ты второй, и тоже молчишь...

– Я видел его мельком один раз, – ответил Голл, – в Акрусе, когда Феликс из-за меня слетел с вышки и поломал себе кости. Твой отец кричал ему: "Либо крылья, либо мозги, – что-то надо иметь, прежде чем лазать так высоко". И то я сам не слышал, но Суф потом любил вспоминать... Мой отец тоже видел его мельком. Тебе надо расспрашивать Феликса или Суфа, кроме них, тебе никто о нем не расскажет. Я могу сказать только, что ты совершенно на него не похож... да ты и не можешь быть похож на него.

– Почему? Он не был человеком?

– Я этого не говорил...

– Я так и знал.

– Что ты знал? – возмутился Голли. – Что ты вообще можешь знать, покуда я не проболтаюсь? Ты думаешь, я такой болтун? Феликс сам просил вводить тебя в курс дела, только постепенно.

– Кем был мой отец? Я так и не понял...

– Спрашивай Суфа. Он единственный любит рассуждать на эту тему.

Альба задумался.

– По-моему, про Суфа я уже что-то слышал...

– Ничего удивительного. Во всем ЦИФе только и разговоров, что про Суфа. Он здесь единственный приличный навигатор, который не отказывается от авантюр. Его бы в первую очередь стоило расспросить про Латина. Он такой же болтун, как и я, Феликса ни капли не боится, и ему на всех нас наплевать.

– Он тоже акрусианин?

– Ботриш. Селекционное поколение Коруна, почти оптимал.

– Это мне ни о чем не говорит.

– Если б ты не упрямился и освоил компьютеры Феликса, тебе бы стало проще жить. Я бывал в Коруне и вот что должен сказать: никогда не связывайся с ботришами. Они хитры, упрямы и все как один ворюги – это у них в крови, от этого они особенно сообразительны и нахальны, будто цивилизация их не коснулась. Но Суф – совершенно другое дело. Честнейший, порядочнейший, бескорыстнейший гуманоид. К тому же он мой учитель, и я люблю его не меньше, чем Феликса и отца. – После такой тирады Голли притормозил и задумался, все ли лестные эпитеты он употребил на описание Суфа? Может, некоторые все же стоило приберечь на случай, если Альбе действительно придется с ним познакомиться. – Вот еще, – вспомнил он, – пока не забыл. Суф понимает по-русски... так уж вышло. Хотя говорит с каждым годом все хуже, но ты его не провоцируй. У нас на это дело табу. Любой другой язык подойдет, только не русский.

– Почему? – удивился Альба.

– Он сквернословит, – с сожалением произнес Голл. – Это свойство в нем неистребимо. Знает-то всего штук пять бранных слов, но такие кренделя заворачивает, что Феликс и тот краснеет. А я понятия не имею, как это интерпретировать.

– Я тебе все интерпретирую, если расскажешь про отца.

– Ну нет! Пусть Феликс сам расскажет. Или Баю, или Ксарес...

– Ксарес не захотел даже поздороваться со мной.

– Ты же обозвал его "мама дорогая".

– Ой, да... – спохватился Альба, – но он не мог это слышать.

– Здесь тебе не Земля, а Ксар тебе не человек.

– А кто?

– Извини, он не фактуриал, чтобы иметь родословную. Он наш шеф, наша "мама дорогая" и все, что ты видишь вокруг себя, – его работа: горы, почва, солнце, наконец, только растительность Суф с Земли... позаимствовал. – Голли присел на корточки, чтобы лучше разглядеть желтый шар, сверкающий в кроне деревьев. – Эта планета расположена далеко от светила, и, чтобы мы могли на ней жить, Ксару пришлось весь материк накрыть несколькими слоями купола. – Голл вычертил веточкой на влажном песке примерный рельеф материка. – Это один слой купола... это другой... здесь температурный баланс ...здесь галерея световращения. Как на Земле, только звезд по ночам не бывает. Отсюда... вниз идут шахты лабораторных площадок, когда-нибудь я все тебе покажу. А на орбите растянут защитный экран, поэтому с планеты большие корабли не стартуют.

Альба лишь хлопал глазами и крутил головой, пока Голли не закончил чертеж и не поднял на него фиолетовый взгляд.

– Понятно немножко?

– Немножко, – вздохнул Альба, и они двинулись дальше.

К сумеркам позади был первый перевал, а к утру следующего дня, когда желтоватый диск начал подниматься с противоположной стороны павильона, Альба уже совсем ничего не соображал: где он, кто он и с нужной ли стороны восходит рукотворное светило. Он ничего не видел кроме колючих кустов под ногами, которые то и дело цеплялись за штанины, будто призывая одуматься, куда ты идешь? Зачем? Но поворачивать было поздно, поскольку Альба не чуял под собой ног от усталости и не мог приказать им ни повернуть, ни остановиться.

– Видишь дом за озером, у подножья холма? – спросил его Голли Гренс. Но Альба не увидел ни дома, ни озера, ни неба, сплошь затянутого рваными облаками. Последнее, что он сумел различить на фоне зеленовато-серых пятен, это фигуру пожилого мужчины с длинной бородой, который выплывал им навстречу, размахивая руками и выкрикивая одну и ту же фразу:

– Сыночек мой вернулся! Сыночек мой вернулся!

В какой-то момент Альбе померещилось, что эта фраза относится к нему. Что сейчас его подхватят, задушат в объятиях и станут долго рыдать от счастья над его стертыми до кровавых мозолей ногами; радоваться, что он остался жив и вернулся домой после долгих скитаний. Но куда... и откуда, Альба уже не помнил.

Глава 7

Что-то припоминать он стал лишь утром следующего дня, лежа в постели под дощатым потолком, в доме, где приятно пахло деревенской избой, стружками, немного сыростью и печным дымом. К стенке у кровати был приколочен плетеный коврик, за который цеплялась детская фотография Голли с надписью, вероятно, на акрусианском языке. По стеклу шлепали ветки сирени, и камышовая занавеска побрякивала на сквозняке.

– Я Альберт Гренс... – торжественно произнес Альба, – последнее селекционное поколение беглых висельников... – и сделал попытку упереть в пол свои полуживые ноги.

В доме не было ни души. Он снял с коврика фото маленького Гренса и с удивлением обнаружил, что в детстве его глаза не были столь ядовито-фиолетовыми; в детстве он был гораздо больше похож на человека, а стало быть, очень скоро превратится в ходячий кошмар... как только глаза начнут светиться в темноте – считай, уже взрослый.

– ...фактуриально-селекционный гибрид... неприкаянных королей, скрывающих под звездной мантией свои неотрубленные головы, которые с недавних пор... мне действуют на нервы... Уговорил... Ты будешь первым... Как всегда, у плахи и у трона, уговорил... Но лишь тогда, когда покажется звезда под сводом павильона...

На крыльце что-то громыхнуло, и Альба притих.

– Кто там? – крикнул он, но не дождался ответа. – Сквозняк? Войдите. Для вас никогда не заперто.

Но сквозняк оробел, и Альба кое-как, на еле гнущихся ногах вышел на крыльцо.

У кромки озера, сгорбившись и укутавшись в стеганый пуховик по самую макушку, неподвижно возвышался Гренс-старший. Перед ним торчала долговязая удочка толщиной с оглоблю, которую вполне можно было принять за шлагбаум, если б с ее противоположного конца не свисала цепь с поплавком, который за внушительные размеры можно было назвать буем. Гренс время от времени жал ногой на педаль, укрепленную на противовесе этой нелепой конструкции, и длинная стрела плавно ходила вверх-вниз, приподнимая буй за макушку. Хищный взгляд папы-Гренса ритмично ходил вслед за буем, но при виде приближающегося Альбы вмиг утратил свой хищный блеск.

– Садись. Замерзнешь стоять. – Он укутал Альбу в свой пуховик и усадил рядом. – Ботинки не промокнут? Ну, гляди... А то сапоги дам. Надо будет еще одно одеяло достать. Погода совсем испортилась. Середина мая, а того гляди, снег пойдет. Черт те что творится... черт те что... – вздыхал он, подпирая бороду шипованной "ладонью" рукавицы.

Альба понимающе кивал. Действительно, в нижнем павильоне погода была лучше. Но Голли просил в присутствии отца о нижних павильонах не упоминать. На всякие прочие разговоры табу не распространялось, и Альбе было чрезвычайно интересно и непонятно, зачем на ладонях рукавиц шипы?

– Ты голодный? – перебил его мысли Гренс. – Козье молоко горячее кушать будешь? – Он, не дожидаясь ответа, оставил рыбалку и побежал в дом ставить на печь котелок с молоком, а Альба, едва успев проводить его взглядом, услышал лязг цепи. Буй взлетел над водой, как резиновый мячик, с шумом шлепнулся обратно и, сделав несколько безуспешных попыток уйти на дно, принялся плясать в фонтане брызг.

– Дядя Ло! Дядя Ло! Клюет!

Дядя Ло с разбега, прямо с крыльца, вбежал в озеро, едва успев поднять голенища сапог.

– Держи удочку, Альберт! Вот он! – Гренс вцепился рукавицами в рыбину, но та вырвалась и дернулась так, что оборвала цепь, выскочила на мелководье, и они с Гренсом, как две лягушки, в брызгах выше головы скакали друг за другом, пока Гренс не загнал рыбу на песок и не набросил сверху брезентовую накидку.

Альба в оцепенении наблюдал это событие, стоя в обнимку с бревном, которое уже не было похоже ни на удочку, ни на шлагбаум, а лишь жизнеутверждающе указывало в небо, позвякивая обрывком цепи.

– Вот он какой! – воскликнул Гренс, наваливаясь всей массой на добычу. – На Земле такого не поймаешь. На Земле таких нет. Желтое мясо. Вкуснотища!!! – Он мечтательно закатил глаза, но деликатес собрался с духом, врезал ему хвостом по самой нежной части организма, выскочил из-под накидки и был таков. До глубины ему оставалось три хороших прыжка, но чудище отчего-то передумало спасать свою чешую и припустилось прямо на Альбу.

Таких рыб Альба действительно еще не видел. Встретив такую рыбу на Земле, наверняка испугался бы до смерти. Морда у этого существа была совершенно не рыбья: тупая, зубастая, с одним глазом во лбу и торчащими вперед усами. Альба от неожиданности подпрыгнул так высоко, как не смог бы даже на здоровых ногах, а Гренс, переведя дыхание, подхватил свой брезентовый сачок и устремился в погоню.

К приходу Голли все было в полном порядке. Альба и дядюшка Ло сидели на кухне у печи, над которой сохла мокрая одежда, хлебали горячее молоко из глиняных склянок, а строптивая рыба была побеждена, выпотрошена, повешена в чулане и заперта на засов.

– Только не говори Голли, – предупредил старший Гренс, – для него это сюрприз.

Но Голли, вернувшись, лишь удивленно посмотрел на развешенные у печки штаны.

– Ты что, отец, опять из лодки выпал?

Дядя Ло только почесал свою дремучую бороду и ничего не ответил.

Ужин происходил в торжественном молчании, изредка нарушаемом лязгом посуды, чавканьем и хмыканьем старшего Гренса по поводу плохо проварившейся картошки. Альба ни за что бы не догадался, что это картошка. Скорее это было похоже на вареный абрикос огурцевидной формы, розового цвета с толстой кожурой, которую вообще ни с чем сравнить было невозможно. Гренс-старший употреблял это с соленой сметаной и закусывал сочным стеблем растения, похожего на ревень, который, очевидно, заменял ему хлеб. При всем этом на столе присутствовали пестрые вареные яйца, миска меда, орехи величиной с кулак и мелкие запеченные в зелени кусочки мяса, по вкусу напоминающего креветку, но при жизни, как объяснил Голли, они были обыкновенными древесными гусеницами, которых везде навалом, главное, знать, какую ветку потрясти. Голли несколько раз пытался объяснить Альберту, откуда взялся столь необычный картофельный сорт, как он прекрасно растет на нижних ярусах заповедника, где климат значительно теплее, и возле каких болот его лучше всего выкапывать. Но дядя Ло никак не пытался поддержать тему застольного разговора. Напротив, то и дело сердито поглядывал на сына, давая ему понять, что картофельная ботаника – вовсе не та тема, которой следует развлекать гостя; что право выбора достойной темы он оставляет за собой и намерен воздержаться до той поры, когда рот будет свободен от посторонних предметов.

Дожевав последний стебель "ревеня", Гренс торжественно отодвинул от себя тарелку, откинулся на спинку стула и развернулся к Голли:

– Что тебе рассказывал дядя Феликс обо всей этой истории?

– О какой истории?

– Не дури мозги, – начал сердиться Гренс, – ты достаточно часто там вертишься, чтобы знать, для каких таких целей ему понадобился Альберт?

– Он не может пригласить его в гости на каникулы?

– Ты учишься, сынок?

Альба отрицательно помотал головой, а Голли осторожно наступил ему на ногу под столом.

– Он собирался меня лечить.

– Как, лечить? Ты болен?

Голли еще раз наступил Альбе на ногу.

– Говорил я ему, – воскликнул Гренс, – что добром не кончится! Сто раз говорил! Ему всегда было наплевать! Даже на собственного ребенка! Позволил сделать из себя получеловека и после этого рассчитывает иметь здоровых детей... А мать? – обратился он к Альбе. – Твою мать, кажется, зовут Наташей?

Альба кивнул.

– Я немного был знаком с ней. Хорошая девочка... самостоятельная. И она воспитывала тебя одна все эти годы? А проклятые папаши только сейчас соизволили поинтересоваться твоим здоровьем?

– Дядя Феликс не знал о его существовании, – вступился Голли.

– Ерунда это! – отрезал Гренс и поднялся со стула. – Он не мог не знать. Твой дядя Феликс большой проходимец, но не идиот! Может быть, он не хотел знать... так это совсем другое дело. Так что у тебя болит, мальчик мой? – склонился он над Альбой.

– Отец, перестань, – не унимался Голл, – твои настойки ему не помогут.

– Дай ему сказать. Здесь я решаю, что поможет, а что не поможет.

На кухне воцарилась нехорошая пауза, которую никто из трех заинтересованных сторон долго не решался нарушить.

– Ты хоть диагноз свой помнишь?

– Помню, – сознался Альба, – провалы памяти... Амнезия.

Голли схватился за голову. Наступать на ноги под столом было бесполезно. Старший Гренс уже сорвался с тормозов и пустился отмерять шаги от стены до стены на полный размах штанин, сшибая попавшиеся под ноги табуретки.

– Вот что значит... – воскликнул он с нескрываемым пафосом, – наследственность!!! Не знаю, кто именно из этой троицы твой отец, похоже, все они постарались... Но что касается амнезии – вне всякого сомнения, это тебе подарок от папы Феликса! А ты будь спокоен, – похлопал он по плечу Голли, – они его вылечат. Так вылечат!.. Он вспомнит и то, чего не было. Даже не вздумай, – грозил он пальцем, – ни за что не позволяй это делать. Биоников близко к нему не подпускай, а станут обижать, веди его сюда. Ты хорошо запомнил дорогу, Альберт? Я знаю, что у них на уме. Ничего хорошего там нет! Ничему хорошему там взяться неоткуда... и в перспективе не предусмотрено. Так что ты мне рассказывал об этих дурацких проектах? – Гренс угрожающе застыл за спиной Голли.

– Не помню.

– Вот как... И ты туда же. А еще говорят, амнезия не заразна. Уж тебя-то, сынок, я точно вылечу. – Он решительно направился в кабинет, где находилась его бесценная библиотека. Доступ к ней был категорически запрещен всем без исключения, – так решил Гренс с первого дня ее основания и с тех пор ни разу не изменил этой идее фикс. Казалось, он предпочел бы еще раз наложить на себя руки и завещать наследие всему разумному космосу, чем позволить частицам этого космоса при его жизни шарить по заповедным полкам. Библиотека занимала половину стены и состояла в основном из дневников и рукописей. Часть из них являлась откровением самого Гренса. Все остальное было им нажито, приобретено, украдено и строго-настрого засекречено, все без разбора: начиная с детских воспоминаний Андрюши Короеда (который с некоторых пор стал существовать для него в третьем лице) и кончая фрагментами архива ранних (а также поздних) акрусианских цивилизаций. Только за время своего пребывания в заповеднике Гренс умудрился извести десяток самошитых тетрадей, больше похожих на фотоальбомы из толстой невыбеленной бумаги. Причем почерк его, ввиду вынужденной экономии писчих ресурсов, можно было разобрать только с лупой. С этой же лупой Гренс и трудился над продолжением своих исторических мемуаров всякий раз, когда отдыхал от грубой работы по хозяйству, если руки не тряслись после топора или пилы. Короче говоря, всякий раз, когда был способен с первой попытки попасть пером в узкую шейку чернильницы, – других критериев работоспособности для Гренса не существовало.

Он выудил из архива объемную рукопись в кожаном переплете, туго зашнурованную со всех сторон тонкими ремешками, которые были вымочены клейким сиропом в расчете на то, чтобы нынешнее поколение любопытных не имело даже соблазна... Минут десять, чертыхаясь и отплевываясь, он расшнуровывал эту сокровищницу мысли, а затем, с хрустом развернув желтые листы, принялся бережно их перекладывать.

– Это шел первый год нашего поселения. Да? Да. Первая пятница апреля. Я прекрасно помню тот день, когда спустился за тобой в павильон, и что я там увидел? Ах, что я там увидел! Всю аритаборскую шайку! Ты, маленький засранец, был с ними и хвастал, что понимаешь все, о чем они говорят. Так о чем они говорили?

– Не знаю.

– Я знал, что когда-нибудь ты станешь большим засранцем, поэтому записал дословно все, что от тебя услышал. – Гренс постучал пальцем по странице и занес над ней лупу. – Ты говорил так: если экспертиза не выявит аномалий, мальчика забирать с Земли не будут. А если аномалии будут слишком опасны – будут делать экспериментальную лабораторию. Что это за эксперименты на живом человеке?

– Отец, это совсем не то!

Гренс хлопнул ладонью по столу, так что лязгнула посуда, а у Альбы зазвенело в ушах.

– Никаких экспериментов над человечеством, пока я жив! Только через мой труп! Ты сейчас же отправишься вниз, в их крысиные норы, и объяснишь, что, если они немедленно не откажутся от этой бредовой затеи, дело будут иметь со мной. А дяде Феликсу передашь, что, если он еще раз захочет увидеть Альберта, ему придется ответить на все мои вопросы, а я подумаю... и погляжу в его бессовестные глаза. А пока... – он погладил Альбу шершавой ладонью по волосам, – поживешь у меня. Я сам тебя полечу. Своими человеческими способами. Ты ведь человек. Не забывай об этом, в какую бы авантюру тебя ни втянули. Ты прежде всего человек!

– Не думаю... – пробормотал Альба.

– Что? – не расслышал Гренс, а Голли не удалось дотянуться до него ботинком, поскольку обе ноги Альберта были предусмотрительно спрятаны под табурет.

– Я говорю, не думаю, что это можно вылечить совсем. Врачи говорят, можно препятствовать развитию болезни. Например, рисование избавляет от навязчивых галлюцинаций, а стихосочинительство – от навязчивых идей...

Гренс от восторга хлопнул в ладоши и так расчувствовался, что стиснул Альбу в своих отцовских объятиях:

– Человечище ты мое! Живое, настоящее, наконец-то! Да знаешь ли ты, что дядюшка Ло еще не забыл, как выглядит мольберт! Завтра мы сделаем рамы, натянем холсты, а за красками я отправлюсь сегодня же. Не за какой-нибудь синтетикой, а за настоящими... природными. Вот только кисти... – Гренс развел руками. – У нас были настоящие беличьи кисточки, но Голли, когда был маленький, все погрыз. Знаешь почему? Я заставлял его рисовать, а он не любил это делать. Пока у нас жила белка, я имел возможность делать новые... Но белкин хвост превратился в черт те что, и Голли выпустил ее в лес. Тогда я еще неплохо лазал по деревьям, м-да! Ничего, холстины полно, что-нибудь придумаем.

– Может быть, не стоит тратить холст. Я могу и на бумаге...

– Извини, сынок, а на чем же мы будем писать стихи? Бумага здесь не простая, а золотая. Не та, к которой ты привык. Проще наткать дерюги. Не волнуйся, – Гренс снова прижал его к себе, – здесь все будет по-настоящему. Вечерами при свечах мы будем читать стихи, а днем...

– Папа, – перебил его Голли, – Феликс скоро вернется.

Гренс выпустил Альбу из объятий и напустился на сына:

– Ты еще здесь? Что я велел тебе делать? Сейчас же отправляйся вниз!

– Нет.

– Что значит "нет"? Мне взять ремень? Сейчас же чтобы духу твоего здесь не было!

– Дядя Ло, – остановил его Альба, – не сейчас. Мы же ботриша поймали. У нас на ужин должен быть тушеный ботриш.

– Ну да! – вспомнил Гренс и стукнул себя кулаком по лбу. – Ах я, старый барабан. Это вы меня с толку сбили. Мы потрича поймали, Голли, это был для тебя сюрприз.

– Что-что вы собирались сделать с ботришем, – улыбнулся Голли, – потушить?

Глава 8

Ло Гренс был и остался человеком слова. Он действительно мастерски потушил потрича к ужину и, накормив детей до отвала, уложил их спать под пуховыми одеялами, припасенными для морозной зимы. А затем долго сидел в темноте на краешке дивана. То ли думал о своем, то ли караулил, чтобы мальчики уснули, а не принялись играть в волейбол подушками. Но как только ночная темень стала растворяться в утренних сумерках, он обул рыбацкие сапоги, взял палку, заткнул за пояс кинжал, закинул за плечи мешок, перекрестился на березовый веник, привязанный в углу под потолком, и вышел прочь.

Утром Голли был безжалостно разбужен, отослан на поиски бурой крапивы, и к тому времени, когда проснулся Альба, работа кипела вовсю. На печи клокотали склянки с пенистой, совершенно неаппетитно пахнущей жидкостью. Гренс-старший с мешком на плече снова уходил в лес, а Голли, устроившись на берегу озера, разводил костер и аккуратно складывал корешки бурой крапивы в котелок, где варились густые клочья звериной шерсти.

– Белки вернулись? – спросил Альба, устраиваясь возле костра.

– Белки... – ухмыльнулся Голли, – размечтался. Это хвосты йогуртов, так что держись от котла подальше. А еще лучше, иди в дом и помешивай краску. Ее надо варить до густого сиропа и постоянно снимать пенки.

Альба опешил.

– Чьи хвосты?

– Ты видел потрича? Нашу козу видел?

– Мне показалось, что это медвежонок.

– Коза, не сомневайся. С отцом спорить глупо. Если он ее доит – значит, коза. А вот йогурт, – Голли постучал палочкой по краю котелка, к которому причалил клок шерсти, – никто не знает что за зверь такой. Отец с Феликсом думали-думали и назвали его йогуртом – "звериной корзинкой". Они вроде бы собаки, но длинномордые и не настолько зубастые; они вроде бы как львы – пегие с кисточками на хвосте, но в то же время рогатые и бодаются. Вот здесь, – он указал на переносицу, – у них маленький ядовитый рожок. Его под шерстью не видно, но кусаться ему незачем – зацепит дичь рогом, закинет на спину и быстро-быстро бежит на своих толстеньких коротеньких лапках, пока яд действует.

У Альбы мурашки пошли по коже. Он представил себе, какой опасности подвергался дядя Ло из-за его дурацкой прихоти. В конце концов, можно было бы вполне рисовать угольком и обгрызенной веточкой, да чем угодно, лишь бы не брать грех на душу.

– Все эти когти, зубы, рога – ерунда полная, – продолжил Голли, – йогурты пугливы и первыми в драку не лезут, а яд только парализует на время, к тому же у отца иммунитет. Самое страшное оружие йогурта – это хвост, – он подцепил палочкой клочок шерсти и поднес к Альбе, – понюхай.

Альба понюхал и шлепнулся на мокрый песок. Такой пронзительной вони он представить себе не мог. При всей фантазии он не мог себе вообразить, как из чистеньких, благоухающих стерильным навозом, земных зверюшек мог получиться столь вонючий гибрид.

– Ничего, – успокоил Голли, – пару часов поварятся в крапиве и запах уйдет. Отец и раньше добывал хвосты, развешивал их на чердаке и в курятнике, чтобы отпугивать диких пчел, но пчелы переселились в дом, а куры передохли. За этими хвостами надо ходить на заре, пока йогурт спит, а попу в это время из норы высовывает, чтобы не задохнуться. В такой позиции хвост не охраняется. Главное, отстричь кисточку, не затронув вонючую железу. Если капнет на кожу – конец. Проще умереть и родиться заново, чем отмыться. Ну-ка, подложи немного щепок.

Альба осторожно подполз к костру.

– Только не суй в огонь пальцы. Ты землянин и должен знать. Это я впервые увидел настоящий огонь у Феликса в камине и тут же пощупал. Как они перепугались. Я же не чувствую горячее так же, как ты, – пока пузыри не пошли, ничего не понял. И регенерации после ожогов у меня нет – делали искусственную кожу. Вот смотри. – Голл Гренс продемонстрировал Альбе свою руку, которая, в общем-то, выглядела неплохо. Но местами белесые участки выделялись на светло-коричневом фоне естественного окраса акрусианина. Эти инородные пятна своими очертаниями напомнили Альбе очертания земных материков. – Потом у меня была болезнь, – продолжил Голли, – мания трогать огонь, пока отец не отучил. Мы с ним полгода жили в шалашах, потом в сараях, пока собрались построить дом. На холодные дни отец отправлял меня к Феликсу погреться. Вот это были каникулы! Они после ожогов боялись оставить меня одного. Иногда Феликс брал с собой в Аритабор, иногда я торчал в лабораториях у Ксара, но чаще всего летал с Суфом. Учился навигации, но в школу все равно не прошел. Суф сказал: "Не торопись, тебе еще рано", да и вообще, фактуриалы в навигаторскую школу попадают редко.

– А ты летаешь?

– Только не вздумай проболтаться отцу. Он уверен, что в павильоне я получаю образование по физике и математике. Я не могу ему объяснить, что "земные" науки здесь ни к чему не пригодны, разве что стропила на крышу поднимать, да фундамент рассчитывать. – Он еще раз помешал палочкой шерстяную кашу. – Ну-ка, понюхай. Заметно меньше воняет? Что я тебе говорил!

Но Альба предпочитал держаться от котелка подальше.

– А чему учил тебя Феликс?

– В основном инфолингвистике, – Голли задумался, как можно доступным образом объяснить суть этой науки человеку, не имеющему элементарных навыков работы в сетях. – Это особая дисциплина, если как следует ею овладеть... – он мечтательно закатил глаза, как натуральный землянин. Альба даже восхитился, как Феликсу и дяде Ло удалось из настоящего гуманоида сделать человека. – Самой инфолингвистике меня, конечно, учил Баю, – продолжил Голл, – Феликс вел себя как нянька: смотрел, чтобы я не потерялся, не перегрелся, не перенапрягся. А Баю – классный лингвист. Говорят, для русского языка ему понадобились сутки. На Феликса после этого было страшно смотреть. Он вспотел и охрип. А Баю ничего... включился. Говорит лучше нас с тобой, но считает этот язык слишком консервативным, неудобным для общения: очень сильная эмоциональная перегрузка при этом информационный недобор. Понимаешь? Феликс ему не позволил корректировать язык. Это для него святое. Баю не фактуриал. Он таких тонкостей не понимает.

– А Ксарес?

– Что Ксарес? – Не понял Голли.

– Чему учил тебя Ксарес?

После этого вопроса Голл неожиданно замолчал. Он хорошенько перемешал йогуртовы хвосты, настрогал туда свежих корешков, снова перемешал, подложил в костер щепок и все это время не переставал ощущать на себе вопроси