ирина ванка          

фантастические тетради

• четвертая тетрадь

два сечения времени

Глава 1

"Вы рождены, чтоб умереть достойно" – гласила надпись на арке ворот, но время разрушило камень. "Вы рождены, чтоб умереть... Ваше нелепое достоинство, способное превратить трагедию в фарс, не остановит стихии. Каждый день пески будут подниматься выше, сжирая букву за буквой. Вы рождены, чтоб умереть..."

Подле разбитой арки, подпирая плечом покосившуюся колонну, сидело голое существо, раскинув на песке ощипанные крылья.

– И ты меня предал...

Существо вздрогнуло, съежилось и гадко икнуло, приоткрыв безобразный клюв.

– Ступай, – сказало оно.

– Ты меня предал?

– Иди своей дорогой, – повторило существо. И путник с отвращением наступил на огрызок крыла.

– Скотина.

Существо стиснуло клюв – алые капли просочились из ран обезображенного лица, а путник обхватил упавшую арку и что было сил рванул ее вверх. "Вы рождены, чтоб умереть до..." – приподнялось над песком.

– Сколько время? – спросил он.

– Полдень, – спокойно ответил крылатый.

– Драная падаль! Не смей на меня пялиться своими маленькими мокрыми глазками!

"Падаль" поджала под себя колени и прикрыла руками голову. Солнце стояло в зените огненным парусом, и черные камни скал, торчащие из песка, рыжели от яркого света. Путник крепче схватился за арку.

– С каким удовольствием я бы вывалял твои перья в смоле...

– Видно, ты сегодня особенно грозен, – услышал он за спиной и, оглянувшись, увидел легкую тень на пыльном полотне пустыни. – Не обижай его, мой мальчик, когда-нибудь и у тебя будут крылья.

– Ты?

– Я, – ответила тень, и воздух над ней стал зеркально прозрачен.

– Опять?

– Опять, – сказала она.

– Я же запретил.

– А я тебя не боюсь. Иди за мной.

Путник уперся ногами в песок и снова потянул вверх каменную глыбу арки: "Вы рождены, чтоб умереть до..."

– Сколько время? Который сейчас день? Год? Век? – спросил ее путник. – До какого срока мы должны умереть?

– Боги никому не должны.

– Слышал, гадкий индюк? – обернулся он к птице. – Я называюсь богом.

– Иди за мной, – повторила тень.

– Ни за что! Я стоял на этой горе и буду стоять, пока чувствую опору.

Молния раскроила небо пополам; воздух содрогнулся от грома, и с вершин колоннады, подпирающей пустоту, рванули вверх кинжалы бесцветного пламени. Шар зашевелился над головой, разбух, заслонив половину неба, и твердь под ногами качнулась, опрокинув путника лицом в песок. Крылатая тварь растворилась в облаке пыли, тупой нос галеона выплывал на поверхность пустыни, и песок сочился вниз сквозь щели рассохшейся палубы.

– Отпусти подобру! Я ненавижу крылья! Меня мутит от высоты!

– Чего ты боишься больше, – спросила тень, – жизни или смерти?

– Разве это не одно и то же?

– Ты безумен.

– Разве не ты довела меня до безумства?

– Тогда прыгай вниз. Докажи, что ты один из них. В небе погибели нет. Там, где не летают ветры и птицы, – крылья не помогут. Испугался? Прыгай, я тебя отпускаю.

– Подлая змея, – путник опустился на доски палубы и сплюнул с языка песок. Перед ним маячило облачко светлым пятном на фоне темнеющего неба, готовое растаять от взгляда, – негодная тварь, как тебе хочется меня одурачить. – Он протянул руку к невидимой тени, и колючие искры облепили ладонь.

– Попробуй сказать рыбе, что она птица. Подними рыбу выше, чем облака. Брось рыбу вниз. Увидишь – плавники превратятся в крылья раньше, чем она коснется воды.

– Глупость, – ответил путник, – крылья у рыб вырастают от страха, а не от веры. Тебе не запугать меня высотой.

– Возможно ли это, запугать высотою ветер?

– Тогда отпусти.

– Встань, посмотри на свою планету. С высоты она кажется спокойной, но каждая уцелевшая тварь предаст тебя, как только...

– Замолчи! – крикнул путник. – Не смей говорить со мной об этом!..

Под брюхом галеона проплывали Фарианские горы, укрытые дырявым полотном тумана, на дуге горизонта едва обозначилась южная оконечность Косогорского хребта, сползающего в долину Старой Прики, от которой пунктиром пробивалась дорога, та, что вела в Анголею караваны, груженные смолой и папирусом. За косогорским подъемом блеснула черная сфера океана, обозначив в отражении звезд частые островки Самутийских архипелагов.

– Покажи мне Анголею, – попросил путник, но палуба галеона плыла на восток над лесом, и мертвый океан глянцевым штилем наползал на шершавый ландшафт. – На север, прошу тебя! Хоть раз пройдем над Анголеей!

– Ты безумен, мой мальчик. Там, внизу, нет ни севера, ни юга, ни солнца, ни дождя, ни пыли, ни облаков – только смерть.

– Один раз пройдем над Анголеей и делай со мной что хочешь.

– Неизлечимый безумец. Ты с младенчества был одержим фантазией и редко замечал, что под ногами нет опоры.

– Давай, – путник протянул руку на звук голоса, – свяжи меня цепью, изуродуй мне спину. Будет еще один драный петух подпирать ворота гробницы. Но учти, я устрою твоим мертвецам такой вселенский покой, что они передерутся за место в аду.

– Ад не вечен, – ответила тень, и искры пробежались волной по его плечам, – после тебя не останется ни гробниц, ни легенд.

– Мне пора возвращаться.

– Ты должен был родиться идиотом, чтобы умирать достойно. Я дала тебе жизнь, и мне не безразлично, как она окончится.

– Известно как. Либо ты отпустишь меня по-хорошему, либо я разнесу в щепки твой галеон. – Он поднял взгляд на посиневшие языки пламени. Палуба гудела под ногами, а вздутый шар слепил глаза, словно остывающее солнце, извергнутое из влаги океана.

– Прыгай вниз, – сказала она, – может быть, ударившись о камни, ты быстрее поймешь, зачем бессмертному крылья.

– Нет!!! – закричал Бароль так громко, что эхо пробежалось по гулким галереям выруба. Он сел на подстилке, уставился в темноту и ощутил, как пот струями стекает на простынь. – Нет, – повторил он и упал на спину, – не оставляй меня. – Он протянул руки сквозь облака, вслед уплывающему кораблю и вздрогнул, когда коснулся ладонью его пологого дна, скользящего под белым шаром небесного паруса. – Не бросай меня одного, – прошептал он. Парус дернулся, словно в порыве ветра, вырвал из руки корабль и нырнул в пустоту.

В утренних сумерках Бароль кое-как выбрался на мокрую веранду и стоял, опершись на перила, пока дождь не смыл с него пот. Он ненавидел сны, ненавидел себя за беспомощную злобу, презирал всех спящих за одну и ту же умиротворенную гримасу, похожую на тихое помешательство. В прежние времена, когда он был суетлив и несдержан, ему ничего не стоило ударить спящего по лицу, не испытав ни малейших угрызений совести. Ко всему на свете он, с горем пополам, стал равнодушен, но первые минуты пробуждения были для него настоящим сотворением мира из хаоса. Теперь, пережив его снова, он с удовольствием разрыдался бы, если б смог. Если б время, глядя на его слезы, повернуло назад. Если б небесные воды не затопили по пояс долину Старой Прики, не превратили реки в моря, а горы в острова. Если б для всемирного потопа на планете не хватало только его слез.

Он вернулся к себе, обтерся тряпкой, не снимая мокрого халата, выволок из-под стола сундук, доверху набитый старыми картами, и стал одну за другой расстилать их на полу. Старый папирус был пропитал маслянистой жидкостью, которая отвратительно воняла раздавленными клопами, но тем не менее позволяла сохранять изображение до мельчайших деталей, разглядеть которые можно было лишь через лупу. Отец, вручая Баролю это вонючее наследство, датировал все, включая просаленный сундук, эрой раннепапалонской Анголеи, окончившейся порядка двух тысячелетий назад. Пока Бароль обшаривал дно сундука в поисках лупы, карты с хрустом сворачивались в трубки, проделывая это с достоинством, как все без исключения древние предметы, попадая в руки к далеким потомкам своих творцов.

Эти карты Бароль, казалось, знал наизусть и, случалось, в день по несколько раз простаивал на четвереньках, раскатывая по ним прозрачные шарики лупы. Казалось, на них не должно остаться ни единой не замеченной им звериной тропы, ни единого холма на равнинах. Карта была исполнена как живописное полотно с безукоризненной топографической точностью, как все, что делали анголейцы. Но каждый раз, осматривая ее в полусумраке своих покоев, Бароль непременно натыкался на что-нибудь новое. То береговая линия слегка изменит очертание, то неизвестная прика окажется там, где прежде не наблюдалась, не замечалась, где лупа ни разу не бороздила ландшафта. "Похоже, я спятил, – думал Бароль, – надо быть слепым, чтобы на знакомой карте не обнаружить старых торговых путей. Или я еще сплю? Или это другая карта?"

Он расстелил на полу скрюченные рулоны папируса, зажег лампу и направил свет с зеркальной полусферы на Анголейское побережье. Пятно осветило трезубец суши, рассекающей северные заливы, Папалонский хребет и череду невысоких холмов, примыкающих к северу Косогорья. "Вот здесь, – удивился Бароль, – в расщелине Папалонской скалы, начиналась дорога на Старую Прику". Зеленая равнина тянулась до экватора, только узкие речки, петляя среди холмов, нарушали ровное полотно. Для верности Бароль еще раз прокатил лупу по границе Анголейских земель и почувствовал приступ удушья, похожий на первое ощущение от прыжка с высоты. "Здесь", – повторил он, но старая дорога, по которой караваны возили в Анголею смолу и папирус, так и не проявилась на зеленом полотне равнины.

Собрав в охапку карты, Бароль обернул их кожаным плащом и волоком потащил на верхние этажи под проливной дождь, как тащат на жертвенник проворовавшегося казначея.

– Ага! Попался! – злорадствовал повар, спускаясь ему навстречу. – Я говорю, ты спишь, а по писарне нечисть шляется табунами...

– Кто шляется? – остановился Бароль.

– А кто у тебя в мешочке? Оно уже дохлое? Отдай, если тебе не надо. – Но, встретив хмурый взгляд Бароля, повар попятился наверх. – Ты спишь, а тут такие свистопляски! Страшно в писарню зайти.

Полог писарни впрямь подозрительно свободно гулял на сквозняке, а напуганный повар, свалив у дверей свежие рулоны папируса, уносил ноги с веранды. Дверь оказалась открытой нараспашку, и Бароль, подняв на стол сверток, огляделся. В комнате присутствовало неладное, будто святая святых фарианского выруба осквернена присутствием чужака. Здесь все пребывало в неведомом доселе оцепенении – стол с разбросанными на нем обрывками рукописей и стены... Даже смола в котле притихла и булькала осторожно. Створка деревянного жалюзи оказалась выбитой, против нее в стене зияла мощная воронка, а осколки каменной пыли тонким слоем присыпали все вокруг.

– Кто здесь? – спросил Бароль, и раскат грома ответил ему гулким эхом. Он вынул из-под скамейки тяжелый и гладкий предмет, величиною с кулак, похожий на толстый костыль. – Металл? – удивился он и ощупал пробоину в стене. – Не может быть.

Пуля, прилетевшая со стороны Старой Прики, заставила его забыть и сон, и явь. Нереальность ее присутствия казалась во много раз серьезнее, чем пунктирные дороги, исчезающие со старых карт. Во-первых, металл был слишком легок для хорошей вмятины; во-вторых, пуля от удара ничуть не деформировалась и, наконец, от выруба до Старой Прики было по меньшей мере двое суток пути, а обратно, на подъем, и того больше. Аппарат, способный запустить предмет на такое расстояние, Бароль не мог себе представить. Даже анголейцы, которые в его понятии были воплощением изобретательности, вряд ли смогли бы смастерить подобное.

– Этого мне только не хватало, – произнес Бароль и присел на скамейку у заваленного хламом стола. Он выложил перед собой предмет, задумался и очнулся от забытья, когда гроза уже отошла от горы, дождь поредел и повар забегал по своей веранде, издавая звериные звуки. Таким способом он оповещал обитателей выруба, что на тропе у подножья горы появился незнакомый объект. Зоркостью он обладал неимоверной, и подозрительностью, достойной сторожевого петуха... "Если б кто-то подкрался к вырубу, – рассуждал Бароль, – то вряд ли уберег бы голову от его длинного половника". Но пробоина в стене и траектория полета снаряда говорили о том, что стартовал сей предмет не ближе чем со староприканской равнины.

– Караван! Караван! – доносилось с нижней веранды. – Что б мне кипятком обвариться, если это не наш караван!

Бароль вышел на веранду и снял с треноги подзорную трубу.

– Неужто Гах научился управлять верблюдами? Взгляни, как идет...

– Вот и я, – отозвался повар, – гляжу и не могу понять, то ли наши, то ли не наши?

Караван летел в гору, не касаясь тропы. Дромадеры шли бодрой рысью, голова к хвосту друг за дружкой, так легко, словно не чувствовали подъема.

– Они к полудню будут здесь, Бароль! Клянусь, тут нечисто... Должно быть, их искусали шмели, – повар задрал голову вверх, прикрывшись от дождя широким рукавом халата. – Шмелиный яд хуже лихорадки: обопьются водой, животы распухнут, мухи в хлеву заведутся. Зачем? Ни к чему это здесь. Прикажи держать караван в Старой Прике. Там лишняя зараза не навредит. Весь выруб от них провонял. Прикажи плешивых дромадеров сюда не таскать, не то я накину петлю на каждого...

– Накинь петлю на свой язык, – приказал Бароль, – подай мне плащ с капюшоном и ключ от ворот.

В полдень экспедиция проходила по нижней площади. Погонщик отдал честь Баролю у порога верблюжатни и поднял вверх рукоятку хлыста, намекая на полный порядок. Промокшие до костей и навьюченные выше горбов дромадеры один за другим проследовали мимо него. Но Бароль был сдержан, хладнокровен, считал отменно и, даже застигнутый врасплох, был в состоянии отличить головы своих подданных от кожаных мешков, торчащих над седлами. Хоть слева направо, хоть справа налево, как ни крути, на две головы больше чем надо.

– Ха! – скомандовал погонщик, и тяжелые тюки упали вниз, вслед за ними с седел спустились наездники, и в душном хлеву началась привычная суматоха. За горбы держались лишь двое коротышек в зашнурованных капюшонах, прицеливались пятками в спущенные стремена. Сама манера спускаться выдавала новичков – такая церемонная и обстоятельная, что, будь Бароль не местным вельможей, а смотрителем верблюжатни, он непременно предложил бы им лестницу с широкими ступенями.

– Кто их сюда притащил? – спросил Бароль, и пришельцы с седел попадали прямо на колени. Но лиц не открыли и голоса не подали, пока за их спинами не встал заступник Саим, взяв на себя ответственность за появление в вырубе незнакомцев.

– Это староприкане, – объяснил он, – в низине не осталось ни души. Логан заперся в молельне. Вода уже закрыла фундамент. Эти правоверные альбиане рассказывают невероятные вещи.

Правоверные поклонились и приложили руки к глазам, прося разрешения остаться инкогнито.

– Пусть говорят.

Гости не пожелали подняться с колен и затараторили, перебивая друг друга:

– В долине несчастье, Бароль.

– Пропадают люди. Уходят в сторону Косогорья и с концами...

– Уходят в Босианские леса и тоже... с концами.

– К тебе на гору никто не идет. Говорят, ты сажаешь альбиан в смоляные бочки...

– Говорят, ты приносишь в жертву души правоверных, чтобы откупиться от молний, которые гуляют над твоим вырубом.

– Вся низина уже... – гость хлопал ладонью по каменным плитам площади, что означало "хуже некуда".

– А в грозу...

– А в грозу в Старой Прике видят тамаципов – двух верблюдов с человеческими головами.

– И мы решили...

– Что в бочке со смолой вам самое место, – перебил их Бароль. Староприкане напугались и пригнули головы. – Никак, винные погреба размочило? – смеялся Бароль. – Сырой рыбой надо закусывать, чтобы не мерещились тамаципы.

– Не злобствуй, Бароль, – чуть не плакали незнакомцы, – из Старой Прики бегут. Логан не подпускает к молельне. Наши жилища затопило...

Бароль извлек из кармана пулю, и староприкане оттопырили капюшоны, чтобы взглянуть, не лежит ли на ладони фарианского вельможи какая-нибудь панацея от их нескончаемых бед.

– Чье изделие?

Незнакомцы опешили.

– Неизвестно...

– Мы такое не делаем.

– А что вам известно, кроме того, что здесь можно сытно поесть и поспать на сухих подстилках?

Гости оживились и, подпихивая друг друга локтями, стали излагать свои достоинства:

– Нас учили искать целебные камни. Я чую, а он – выкапывает ногтями, – говорил один, другой активно поддакивал.

– Можем посторожить верблюдов, расколоть орех, не повредив сердцевины...

– Можем заговорить выруб от молнии.

– Пустишь в молельню – наведем порчу на всех врагов.

– Можем, если надо, аккуратно вырезать глаза...

– Травы знаем, но сушить их теперь негде.

Бароль удивленно поглядел на высокого фарианина, стоявшего за спиной пришельцев.

– Спаси нас боги, Саим! Да они мастера на все руки!

Саим усмехнулся.

– Староприкане спятили от страха, – объяснил он, – думают, что слепцы лучше слышат богов. Повыкалывают глаза и шляются по болотам. Мешок глаз лекари меняют на старые лодки. Нам "за так" предлагали, только чтобы ты не терроризировал отшельников.

– Я? – еще больше удивился Бароль. – Отшельников?

Ворота верблюжатни закрылись на засов. Внутри послышалась злобная возня – не иначе как повар в знак презрения плюнул в чан со свежей смолой. Это презрение он питал ко всем без исключения предметам, которые нельзя употребить ни в качестве пищи, ни в качестве отравы. Поэтому момент разгрузки каравана был одним из самых драматических, чреватых междоусобными сварами.

– Этих ореховых лекарей – в подпол, – распорядился Бароль, – и с первым же верблюдом пусть убираются прочь. – Он завернулся в дождевик, направился к лестнице и Саим, загадочно улыбаясь, последовал за ним. – Чего тебе еще? – обернулся Бароль, и улыбка Саима стала еще более загадочной...

Саим был самым бесполезным существом выруба – это мягко сказано. Он был самым ленивым, недисциплинированным, и единственное, что поднимало его по иерархии над поваром, – это давние дружеские отношения с Баролем, которые не прекращались несмотря ни на что. Их представили друг другу пятилетними мальчишками, когда отец Бароля, унаследовав титул главы Фарианских земель, привез сына из монастыря, чтобы матушки не забивали его неокрепшие мозги эстетическими науками. К тому времени дядька Саима в жесточайшем соперничестве отвоевал себе пост главного магистра-богомола и отослал своего племянника с глаз долой, подальше, в высокогорный выруб, куда переселялась фарианская знать. После эпидемий Старая Прика кишела сбродом из всех окрестных провинций, но главному магистру-богомолу, коим стал тогда еще молодой и безмерно честолюбивый Логан, море было по колено, гора по пояс и единственный отпрыск его брата – наследник рода был пристроен на роскошное довольствие. Маленькому Баролю с той поры было не одиноко, маленькому Саиму сытно, а магистр Логан тихой сапой перетащил Старую Прику из-под вселенского нейтралитета под протекторат Фарианских земель.

– Сколько раз тебя просил, умолял не тащить сюда всякий сброд, – сердился Бароль. – Придется им выколоть глаза, чтобы позабыли дорогу в выруб.

– Да брось, нашел из-за чего расстраиваться. Лучше спроси, какой я сюрприз тебе приготовил?

– Еще один сюрприз?

– Ты будешь гордиться мной.

– Не думаю, но раз принес – показывай.

– Уже несу... – Саим пустился вниз по лестнице. – Иди к себе, я мигом...

Не успел Бароль закрыть за собою дверь апартаментов, как голова Саима уже мелькнула за створками жалюзи.

– Взгляни... – он втащил с веранды нечто, до самой макушки укутанное в мокрую мешковину. Это нечто едва держалось на худеньких ножках, обутых в огромные шнурованные сапоги, похожие на те, в которых расхаживали босиане, когда еще были похожи на людей, а не рыскали по дремучим лесам в поисках человечины. Саим стащил мешок с добычи и толкнул навстречу Баролю молодую особь с нежными, женскими чертами лица, подстриженную на манер юноши, переживающего нашествие вшей. – Девица! – с гордостью произнес Саим. – Я сам ее нашел.

– Ты выменял ее у босиан на моего человека, – поправил его Бароль.

– Нет же. Я выменял ее на босианина-проводника. Он бы и сам сбежал. Убей, если не веришь! – он театрально шлепнулся на колени, но, увидев, что этот спектакль на Бароля впечатления не производит, поднялся и подошел, чтобы сказать ему на ухо то самое сокровенное, ради чего он, собственно, превратил в триумф очередной смотр трофеев. – Она анголейка. Пусть Борщ ошпарит меня кипятком, если это не так.

– Теперь каждый голодранец мнит себя анголейцем, – ответил Бароль и оглядел девицу строго по порядку от чубчика до ботинок. – Где ж нынче шнурованные башмаки добывают?

– Это сапоги брата, – ответила она без тени смущения и почтения, будто таинство происхождения сапог ей гарантировало гостеприимство хозяина.

– Может, у тебя имя есть?

– Янца.

– Все-то у нее есть, – проворчал Бароль, – и имя, и сапоги. Зачем увязалась за караваном?

– На твои глаза посмотреть, Бароль.

– Посмотрела? – Янца стыдливо уставилась на грязную лужицу, которая натекла с ее роскошной обувки. – Вернешь ее в монастырь, – приказал он Саиму, – и впредь...

– Она никогда не жила в монастыре, – взмолился Саим, – пожалуйста! Ее плеткой в монастырь не загонишь. Ты не знаешь, что это за девка! Всю жизнь дрессирует гончих верблюдов. Видел, как шел караван? Это она... Посмотри, что у нее на шее, – только отменные погонщики знают секрет "верблюжьего венка". – И действительно, тощую шею Янцы обвивал венок из сушеных трав с черными коробочками мака – тот самый оберег, без которого ни один дрессировщик не рисковал подходить к дикому зверю; тот самый букет, вымоченный в неизвестных отварах и высушенный на первом пуху новорожденного верблюжонка, за который любой погонщик отдаст караван с грузом и седоками в придачу. В прежние сухие времена обладатель такого "амулета" мог за год сделать королевское состояние.

– У меня нет ни одного гончего верблюда, – отрезал Бароль.

– И не надо. Она из тяжеловоза сделает скакуна. Мы из Старой Прики добрались сюда за сутки. Ты не представляешь!..

– Хватит! – Бароль еще раз недоверчиво осмотрел Янцу. – Имя-то не анголейское...

– Брат побоялся мне давать анголейское имя.

– Конечно, как же... Может, брат тебя письменным языкам обучил?

– Брат был погонщиком, – оправдывалась она, – погонщики не ссорятся с богами.

– Никаких дамских почестей тебе здесь оказано не будет, но имей в виду...

Саим подпрыгнул от счастья и сделал сальто в воздухе, но, прежде чем ноги снова коснулись мокрой циновки, Бароль успел-таки испортить ему настроение.

– ... до первого каравана в сторону монастыря. И учти, если в вырубе появятся вши – лично вымочу ее в ядовитом растворе. Раз в день будет намыливаться целиком и стоять под водостоком. Слушаться – только меня. Найди ей пустую комнату подальше от моих глаз.

Янца хитро улыбнулась, будто припрятала в мешке парочку вшиных особей, вышла на веранду и загрохотала вниз по лестнице своими огромными башмаками. Саим, повинуясь неведомому доселе инстинкту, устремился было за ней, но был тут же схвачен за длинные волосы.

– Останься.

Физиономия Саима все еще сияла от счастья.

– До первого каравана в сторону монастыря, – напомнил ему Бароль.

– Какого монастыря? Очнись! Там сто лет уже нет ни души. Одни бродяги да беззубые бабули. Туда приличные мужчины дорогу забыли. Одни дегенераты да извращенцы туда шляются. О каких дамских почестях ты ей намекал? Она и знать не должна, что это такое.

– Дорогу сюда она тоже не должна была знать, однако ты посадил ее управлять караваном.

– Ты меня убиваешь! – воскликнул Саим. – Собрался снаряжать экспедицию в Анголею, а погонщики тебе не нужны! Кто поведет? Гах? Он не знает, как разместить в седле свою толстую задницу!

– Я не могу посылать девчонку на край света!

– Ты не видел, что эта девчонка с дромадерами вытворяет!

– Пройтись по склону от выруба до Старой Прики я и сам могу. У меня не так много людей, чтоб каждый день менять погонщика. Караван из Анголеи должен вернуться. Ты меня понял?

– Ты не видел, как караван шел по равнине. Клянусь, не касаясь травы! Она пятерых верблюдов заставила идти иноходью, а когда Фальк заметил на тропе гадюку – верблюды пролетели мимо раньше, чем та успела открыть пасть!

– Все! – рассердился Бароль. – Ты меня заболтал, как последний молельник. Не желаю ничего слышать. Девчонка не ссорится с богами – значит, в Новой Прике ей не место.

– Ты не так ее понял... То есть, она не это хотела сказать.

– Все! – повторил Бароль и нахмурил брови. – Спускайся вниз, поторопи их с разгрузкой и пусть поднимутся в писарню Махол, Хун, Фальк и Олли.

– А я? – застыл на пороге Саим.

– И ты, куда ж тебя девать...

То, что характер Бароля портился от сырости, замечали все. Даже в Босианских лесах то и дело пробегали слухи, что синеглазый монстр, засевший на горе, год от года звереет. По утрам вместо молитвы он богохульствует и чернословит; в дар богам посылает семена ядовитых кактусов, а на завтрак выпивает стакан крови задушенного младенца. "В этом создании, – сплетничали босиане, – скопилось столько яда, что, если его кровь прольется на руку убийцы, рука покроется зловонными язвами и отгниет по самое плечо".

Отдав распоряжение насчет обеда, Бароль еще раз был вынужден прослушать душевные излияния повара, которые на этот раз посвящались отвратительному качеству пищи, привезенной из низины, и Фальку, который больше упражнялся в хамстве, нежели в инженерном творчестве, и унижал поварское достоинство непристойными кличками, чем напрочь отбивал охоту готовить обед. Все это повар излагал медленно, но крайне сумбурно, стоя над котлом в кожаных перчатках, натянутых до локтей. Это могло свидетельствовать лишь об одном: он опять готовил яд, притом, судя по размерам посуды, на всех. Это зрелище Бароль стоически вынес и лично спустился в верблюжатню, чтобы убедиться, что смола, оплеванная поваром, на этот раз отменного сорта. Пару липких лепешек он захватил с собой на экспертизу, но до писарни не дошел, а прилип к подзорной трубе и долго всматривался в туман, стоящий над староприканской долиной.

Повар беспокоил его не первый год, можно сказать, все время их совместного обитания, а так как в вырубе он появился задолго до рождения Бароля – избавиться от него было делом нешуточным. Во-первых, злачные места в округе повар знал, как собственные кастрюли, и ему ничего не стоило, собрав войско озлобленных доходяг, двинуться войной на Фарианскую гору. Чего уж точно не хватало в вырубе, так это чесоточной заразы, и если в низине каждый чесался сам по себе, то повар без склок и пакостей жить не умел. Во-вторых, недели не проходило, чтобы он не собирал вокруг себя митинг, чтобы пожаловаться на жизнь вообще и на Бароля в частности. Бывало, расходился до хрипоты, а кожаные перчатки, в которых он работал с ядами, случалось, не высыхали месяцами. В-третьих, этот самый несчастный повар недурно работал; съедобно готовил из чего придется; катал папирус, а благодаря его искусству ядоварения все паразиты, от крупных грызунов до мелких клещей, если и заводились в вырубе, то моментально изживались. Однако главный ядовитый подвиг своего подданного Бароль запомнил надолго. Подвиг заключался в особо изощренном отравлении семи фарианских вельмож, в числе которых был отец Бароля. Особая изощренность заключалась в том, что они отравились синими плодами аристократического райского дерева, росшего на веранде отца, и никоим образом не вызывавшего подозрений в силу полубожественного происхождения, если б не одно обстоятельство. Незадолго до трагического события повар усердно поливал его корни зеленоватой водой и отвратительно улыбался, возвращаясь с пустым ведром на кухню. При этом кожаные перчатки были натянуты до самых ключиц.

Первое, что сделал Бароль, приняв титул отца, это лишил повара имени, тем самым лишив его покровительства фарианского бога. Имя за давностью лет никто и не помнил. Кажется, его звали Бощаран. От полного падения Бощарана спасло его уникальное ремесло, и, вместо того чтобы стать никем, он стал называться поваром. На "поваре" в последствии наросло несколько непристойных кличек, в которых без устали упражнялись Фальк и Саим, это отчего-то сильно возбуждало их творческое воображение и время от времени вознаграждалось синяками от поварешки. Наиболее удачная кличка принадлежала авторству Фалька, да и весь выруб затем тайком называл повара не иначе как Борщ. Честолюбие Борща было не просто унижено, а втоптано в грязь, однако его уникальному таланту ядовара это ничуть не вредило, если не сказать, напротив, шло на пользу.

– Ах, чтоб тебя ошпарило! – донеслось с поварской веранды. – Слушаться будешь только меня! – и Бароль с трудом удержался от удовольствия запустить камешек в откормленный затылок повара. – Вшивое отродье! – бесновался повар. – Не смей входить сюда в башмаках! Сегодня же прикажу держать тебя в верблюжатне!

– Бароль! – старался перекричать его Саим. – Он мыло не дает! Даже на веранду не впускает.

– Боги милосердные, – вздохнул Бароль, – как вы мне надоели.

– Скажи, чтоб не смел руки распускать! Она же все-таки женщина!..

В просторной писарне, среди рукописей, чернил и деревянных табличек, позволялось жить одному лишь старому Махолу. Дед Махол был единственным приличным писарем, последним чистопородным анголейцем, которого Бароль в юношеские годы с дракой, скандалом и непомерным выкупом выменял у самутийских купцов, торговавших корабельной снастью на восточном побережье. Махол был безрук, чуть слеповат, чуть глуховат, еще в те благословенные времена ему было порядка ста лет, но Бароль знал, что не прогадает. Так и вышло. Дед окреп, отъелся и мало того, что вспомнил о своем благородном происхождении, еще и взялся обучать письменной грамоте невежественных фариан. Да и сам писал не хуже прежнего, зажав кисточку во рту. Притом его слог был на удивление емким и лаконичным, в отличие от местных фарианских графоманов. Как-то на спор старик уложил в две строки сказку Саима, которую тот унаследовал от деда и на которую тонкой поэтической натуре фарианина, страдающей патологическим словесным недержанием, потребовался целый рулон папируса. А сказка была такова: "Когда-то альбиане жили в раю. Рай был плоским, и альбиане, расплодившись, стали бегать повсюду. Тогда боги, чтобы творения не путались у них под ногами, взяли плоский рай, слепили из него шарик и забросили в небо". С тех пор Бароль особо бережно стал относиться к анголейскому старику и к переписи текстов с черновика папируса на чистовик древесины никого другого не подпускал.

Едва Бароль успел поставить на середину стола свой металлический трофей, как в писарню ввалились запыхавшиеся Фальк и Рыжий Олли. Ни слова не говоря, они повисли над столом, не торопясь прикасаться к диковинному предмету.

– Что скажешь, инженер? – толкнул Бароль Фалька.

Фальк повторил взглядом траекторию снаряда от пробитого жалюзи до дыры в стене и, взяв его в руку, попытался подбросить, но снаряд чуть не упал ему на ногу и гулко грохнул о деревянный настил, – снаружи можно было подумать, что здесь по меньшей мере обвалился потолок.

– Я думаю, – начал Фальк, – если взять крепкую литую трубу из такого же металла высотой примерно как три Бароля, засыпать на дно порох и отойти подальше... – из Старой Прики оно сюда долетит.

– Ты видел в Старой Прике трубу высотой в три "бароля"? – усомнился Рыжий Олли. – Ты видел где-нибудь металл, который не сплющивается о камень?

В дверях писарни возник встревоженный Хун.

– Подойди, – пригласил его Бароль, – полюбуйся.

Хун отобрал у Фалька снаряд и, ни слова не спросив, облапал его блестящую поверхность, то принюхиваясь, то пробуя на зуб.

Фалька и Хуна Бароль пустил в выруб не так давно. Один из них был строителем, другой корабельщиком, вместе они строили суда не хуже самутийских, но как им это удавалось, не понимал никто, потому что основное количество времени и сил они тратили на ругань между собой. Из этой ругани следовало, что оба они ленивы, бездарны, безруки, косы на оба глаза и тупы по природе. Это отнюдь не соответствовало действительности, и Бароль, послушав их деловые переговоры, принял решение обоим завязать рты. Тут-то они начали понимать друг друга без слов, и работа, что грозила затянуться до потопа, пошла на удивление быстро. Оба инженера, по большому счету, были самоучками, их письменная грамота сильно отличалась от грамоты Махола, годилась только для чертежей. В выруб их привел злой рок, тот самый рок, затопивший долину Прики, где стало бессмысленным любое строительство. Сначала их наняли самутийцы строить дамбы на восточном побережье, но вскоре поняли, что дамба не спасет их материковые судоверфи, погрузились в свои быстроходные лодки и отчалили в неизвестном направлении. Двое неприкаянных инженеров бесцельно слонялись по побережью, потом безуспешно пытались обнаружить признаки цивилизации вдоль бывшего русла реки, разлившейся между Фарианскими землями и Косогорьем. Но, не обнаружив ни души, вернулись в Старую Прику, которая в те времена считалась самым многолюдным местом вселенной – на пять хибар с размоченным фундаментом и прогнившей крышей можно было встретить одного невменяемого поклонника вселенского апокалипсиса, который, указывая в сторону Фарианской горы, рассказывал о том, как ублюдочные потомки Андроля Великого довели небеса до слез.

– Это прилетело оттуда и стукнулось вон туда, – пришел к выводу Хун.

– Гениально! – восхитился Бароль. – Теперь так же конкретно объясни, откуда и каким образом оно вылетело.

– Это необъяснимо, – признался Хун и уважительно поставил снаряд в центре стола, – нереально. Уверен, объяснения этому быть не может.

Глава 2

Круглый поварской котел возвышался на треноге посреди обеденного стола, постанывал и поскрипывал, словно под крышкой томились все ночные привидения Босианского леса. Янца от испуга потеряла аппетит.

– Вы как дикари, – поморщилась она, – все вместе из одного котла. Может, и в отхожее место толпой ходите? – Присутствующие вели себя сдержано, если не сказать сосредоточенно, будто читали молитвы перед пустыми тарелками. Бароль перемешал еду в котле и подал повару первую порцию. – Это же неприлично.

– Жить хочешь, – ответил Саим, – привыкнешь.

Обитатели выруба замерли в ожидании, пока повар набьет свою утробу. Саим же, закрыв глаза от нетерпения, тихонько завыл старинную монастырскую песенку, в которой черная грозовая туча, похожая на пороховую бочку, гонится за главными лирическими героями, обтирая брюхом острые скалы...

– Какая мерзость, – скривилась Янца, – усаживаясь между Саимом и Баролем, – еда – это интимное дело каждого альбианина.

Саим прервал песню на середине куплета.

– Наверно, брат тебя пас вместе с верблюдами? Учти, на этих камнях трава не растет. Было одно дерево, и то Бароль срубил.

Повар поперхнулся, и аппетит Янцы испортился окончательно. Небо тем временем посветлело и дождь, зарядивший на сутки, прекратил барабанить по козырьку веранды. В столовой воцарилась светлая тишина, изредка нарушаемая чавканьем повара; такая чистая и непривычная, что начинала действовать на нервы.

– Кажется, боги оставили нас в покое, – предположил старый Махол.

– Надолго ли... – вздохнул Олли и нервно забарабанил пальцами по деревяшке стола, подражая дождевым каплям. – Верблюжьи тамаципы... верблюжьи тамаципы, – повторял он, – ингурейцы, что ли? Что им делать в Старой Прике?

– Видения, – ответил Фальк, – может, самутийцы вернулись Прику жечь? Может, задумали принести ее в жертву, чтобы океан отступил от архипелага?

Олли перестал барабанить пальцами, и тишина вернулась...

– Не думаю, – сказал он, – у них ни одной намоленной прики. Они должны Логана почитать выше богов, если, конечно, сами не конченые дураки. Боюсь, архипелага у них скоро не будет.

– Я сам видел, – настаивал Фальк, – как самутийцы сжигают дотла корабли под проливным дождем, но чтобы запустить железяку с такой мощной траекторией?..

– Не иначе как дядька Логан договорился с богами, – сказал Саим, – кроме него, некому. Я тебе говорил, – обернулся он к Баролю, – надо его принять. От одного богомола вреда не будет. – Но Бароля занимала другая тема.

– Я все думаю, кого мне напоминает эта девчонка? Уж не самутийских ли она кровей? – Янца опустила глаза в пустую тарелку. – Имя-то самутийское. Сегодня же запру ее в молельне, пусть просит своего покровителя, чтобы перестал заливать нас.

После этих слов присутствующие залились хохотом, все, кроме Янцы, и задумчивого смуглого юноши с внешностью босианина, который сидел напротив нее. Даже старикашка Махол разинул беззубую пасть и несколько раз кашлянул, чтобы поддержать компанию. Янца поджала губы, не отводя взгляд от тарелки.

– Я анголейка, – сказала она сердито. – Хохот прекратился. Рыжий математик снова забарабанил пальцами по столу. – В наших краях за анголейское имя руки отрубали, и грамотным и недоучкам. А руки погонщика дорого стоят. – Она обвела взглядом присутствующих и едва удержалась, чтобы не расплакаться. "Сборище скота! – сказал ее красноречивый взгляд. – Вы были для меня больше чем боги, а стали меньше чем свиньи. В одном верблюде больше разума, чем в ваших дремучих головах!"

– Кстати, о верблюдах, – вспомнил Бароль, и у Янцы екнуло сердце. Брат рассказывал ей всякие чудеса о вельможах династии Андроля Великого. Об их способности угадывать мысли, о пророческих снах, необыкновенной силе и будто бы особом отношении с богами, которые в самые страшные минуты гнева с фарианской знатью предпочитали не связываться. – Завтра спустишь в долину наших ореховых гостей. Заодно посмотрим... Сможешь поставить в упряжку молодняк – разрешу водить караван.

– Я поставлю в упряжку любого верблюда, даже дикого.

Новый взрыв хохота оборвал ее на полуслове. На сей раз не смеялся лишь повар и то потому, что закладывал в рот очередную ложку похлебки.

– Анголейка на диком верблюде, – пропищал Олли, вытирая слезы, – воистину такое зрелище способно остановить потоп.

– Может, она прилетела с неба?.. – произнес смуглый юноша и его лицо озарила загадочная улыбка.

– Брось, Гарф! – возразил Олли. – С каких это пор самутийцы падают с неба?

– Нет, – сказал юноша, – железная пуля. Если в долине нет умельцев, она могла прилететь только с неба.

Тишина снова заполнила пространство едальни. Первые капли нового дождя едва-едва пробивались сквозь светлый туман, и разговор медленно перетек от самутийских достоинств к провинностям невидимых небесных хулиганов. Ярость в душе Янцы обретала колоссальную силу. Она чувствовала, что сходит с ума и сейчас непременно натворит неприятностей, если, конечно, Бароль, опередив подлый замысел, не убьет ее взглядом. Брат предупреждал: портить настроение фарианам – последнее дело. Но и терять достоинство ни в коем случае нельзя, ибо это единственная сила, способная удержать погонщика между двух горбов, не дать опуститься до похлебки из верблюжьего корыта.

Чтобы не расплакаться, Янца сжала кулаки и стиснула зубы так, что кровь в висках остановилась, а в затылке раздался звон, переходящий в пронзительный свист. Он становился громче, ближе, и только Янца успела упасть лицом в пустую тарелку, как толстый снаряд, пробив жалюзи окна, с грохотом долбанул стену, срикошетил в свод потолка и, подняв клубы каменистой пыли, угодил прямо в котел, где и затих, издав зловещее шипение.

– Говоришь, с неба? – хмыкнул Бароль. – С неба – да в потолок? – он извлек половником пулю вместе с овощами и каменной крошкой, выложил ее на стол и поднял свою тарелку. – Что ж, хвала богам, что не по голове.

– Хвала богам... – неуверенно повторили собравшиеся и потянулись к котлу.

Походный дождевик с капюшоном Янце оказался длиннее на голень и так широк, что под ним свободно могли разместиться оба ореховых лекаря, но Бароль оставил их в погребе на соломе.

– Без Логана не возвращайся, – строго-настрого наказал он Саиму, устроившемуся на заднем седле. – Передай, дескать, Бароль раскаивается... за прошлое. Скажи, что ничего такого больше не повторится.

Когда Гах-верблюжатник попытался подсадить Янцу в седло – отнюдь не из традиции дамских почестей, а только в силу профессиональной привычки, – она оскорбилась, словно ей предложили непристойное, растолкала провожающих и взлетела на трехметрового дромадера так лихо, что животное от неожиданности присело и сплясало на месте, перепрыгивая с задних лап на передние, будто утрамбовывая на себе сыпучий груз. Саим чудом удержался за ремень подпруги. Янца же, ни на секунду не вынув рук из-под плаща, не притронувшись к хлысту и поводьям, уперлась башмаками в мохнатые бока, и верблюд рванул к воротам со всех копыт, унося на себе замотанные в плащ безумные глаза Саима.

– Эй-эй-эй-эй! Поосторожнее! – успел крикнуть Гах. – Этот, чего доброго, сбросить может!

Но резвый дромадер уже слетел с площади и грохотал копытами вниз по склону, опережая собственное дыхание.

– Если она не притормозит у Прики, – заметил Фальк, – Логан будет иметь на ужин огромную мясную лепешку и не скоро пожалует на твои харчи.

Бароль только и смог что цокнуть языком.

– Сколько живу, а такого еще не было...

– Такого! – подтвердил Гах. – Чтобы зверюга из стойла под дождь, да с такой прытью!.. Боги! Женщин надо держать в монастыре на привязи. Если они разбегутся – конца света не миновать.

Поднявшись к себе на веранду, Бароль надолго застыл у подзорной трубы. Верблюд скрылся в сгустках тумана; новая грозовая туча уже испускала в долину шлейфы дождя, да ветер свистел по открытым галереям выруба...

УЧЕБНИК

ОСНОВЫ ФАКТУРОЛОГИИ (10-я Книга Искусств)

Естественные фактуры

Первое и самое важное, что надо сделать, приступая к изучению 10-й Книги Искусств, – это напрочь забыть о шкале Дуйля. Попросту вычеркнуть ее из памяти. Это следует сделать по многим причинам: во-первых, Дуйль был скорее инфоинженером, нежели фактурологом и изучал фактуру преимущественно в контексте основной специальности. Что позволило ему уложить свое глобальное понимание фактур в систему универсальную, но далеко не исчерпывающую и во многом спорную. Во-вторых, проще построить десятки новых схем, чем разобраться, где и зачем Дуйль, намеренно или случайно, допускал неточности; в-третьих, ничего универсального в общей фактурологии нет и быть не должно; и, наконец, в-четвертых, если мы дошли-таки до этой страницы – значит, из шкалы Дуйля уже выросли, кое в чем разбираемся получше Дуйля и желаем отойти как можно дальше от навязчивых стереотипов.

Эти "основы фактурологии", как и предыдущий "учебник", построены главным образом на аритаборских адаптациях Книг Искусств, поэтому фактурология имеет сплошь бонтуанскую подоплеку. Здесь не принято выстраивать универсальных схем на конкретном материале, поэтому начнем с фундаментально-абстрактных основ, таких, к примеру, как "естественная фактура".

Всю науку фактурологию можно разделить на три логических этапа:

1. Протофактурный – где физика, химия, астрономия, мадистология и прочая чертовщина актуальна в большей степени, чем история и социальная психология.

2. Фактурный – развитие, которым мы, собственно, занимаемся.

3. Постфактурный – паразитирование и деградация, заканчивающаяся так называемой "предельной цивилизацией", которой мы тоже займемся непременно.

Чтобы вникнуть в парадокс самого понятия "естественная фактура", стоит обратиться к первому этапу и вспомнить, что в прошлой тетради происхождение белковых структур так и осталось на совести молнии, пронзающей глубины океана. Уверовав в нее, мы избавились от многих томов логических доказательств, почему этого не может быть, и поставили следующий вопрос на повестку дня: с какого момента начинает существовать естественная фактура? С одноклеточной амебы или с первого акта коллективного труда, не обязательно под красным знаменем, главное, чтобы стоя на двух ногах и соображая, как лучше запустить камнем, чтобы мамонт как можно быстрее оказался на обеденном столе.

Определенно наука Ареала не оперирует такими категориями, и самый опытный фактуролог точно не определит ни один переходный этап человеческой цивилизации, руководствуясь исключительно человеческими впечатлениями. Для таких вещей существует некий беспристрастный индикатор, именуемый мутационно-векторной сеткой (МВС!): ввел данные, и с закрытыми глазами стало понятно, что к чему, а заодно исчез эволюционный провал между протофактурой и цивилизацией. Но если открыть глаза – все ясно без МВС!, потому что единственным критерием на все времена здесь была и будет субстанция личности – первая проба микрополярных включений. Не важно, какого качества и в каком биотипе оно впервые произошло: если вы тронули насекомое и оно убежало – не сомневайтесь, микрополярное включение есть. Фактура налицо. Если нечто, не важно какого происхождения, способно реагировать, адаптироваться, репродуцировать, не говоря о том, что кусаться, лягаться, плеваться, – все в порядке.

Что же касается мутационно-векторной сетки – она способна констатировать включение, как таковое, определять его перспективы, направления развития, качества и условия, а также существенно расширять диапазон всего перечисленного, если протофактурные кондиции это позволяют. Сие понятие хоть и называется сеткой – примитивному графическому выражению не поддается в силу своей динамичности и многомерности. И здравомыслящий фактуролог никогда не станет приводить МВС! к упрощенному универсалу, видя восклицательный знак на конце и прекрасно понимая, что он обозначает.

Под категорию "фактура" в МВС! могут попасть ботанические экземпляры. Их отличие от популяции насекомых состоит всего лишь в способе микрополярных включений – ориентации субстанции личности; в том, как ведет себя особь или популяция в структуре МВС! в условиях конкретной астрофизической координаты. Заканчивается же категория "фактура" лишь после того как МВС! начинает засоряться всякого рода искусственными включениями в микрополярную среду. Как правило, это грубые компьютерные технологии с мощной информационной подпиткой, характерные для переходного этапа к постфактуре. Естественная мутационная схема от этого теряет баланс и стабилизируется в мертвой точке. С той поры развитие конкретного вектора можно считать завершенным.

Может быть, странно рассуждать о субстанции личности дерева, но только на первый взгляд. Это, по убеждению фактурологов, одно из самых прочных микрополярных включений. Оно так жизнестойко, что новое дерево может произрасти из отломанной ветки. Но как раз у самых прочных включений есть один глобальный изъян – они практически не подвержены мутации. Все, на что способна береза, – это стать карликовой в условиях тундры, "корявой клячей" в эмиграции и "холеной красавицей" в условиях родной природы. Она не уйдет в моря, отрастив плавники, и не отправится в космос на поиски лучшей доли, поскольку ее земная доля локализована, стабильна и самодостаточна. Оптимальный мутант тот, кто висит на волоске от смерти, не имея ни прочных корней, ни острых клыков, при том что медленно бегает. Естественно, гуманоидоподобное существо тому классический пример. Вовсе не потому, что из отрубленного пальца не вырастет новый гуманоид, а исключительно благодаря своей уязвимости, которая увеличивает способность к мутации пропорционально увеличению риска. Дисбаланс пропорции в пользу риска приводит к гибели, зато малейшее отклонение в сторону выживания дает толчок развитию уникального феномена, который в фактурологии называется "реактивный мутаген", или "экстрамутаген" – в классической информатике Ареала.

Но не будем сильно удаляться от темы. Лучше попробуем провести черту между протофактурой и началом цивилизации так, как этого требует классическая земная наука. Хоть само понятие черты будет условным. Не каждый фактуролог станет искать достойный ответ на "земные" вопросы. Задавая их, вы, вероятнее всего, подорвете свой авторитет, и он вообще прекратит обсуждать с вами профессиональные темы. Традиционная фактурология считает критерием начала фактуры попадание в МВС! Я по-прежнему считаю таким критерием субстанцию личности, хоть и признаю – моя точка зрения необъективна. Главный нюанс различия двух взглядов на одну проблему заключается в том, что в МВС! мутирует даже сама астрофизическая структура. В дебрях этого глобального процесса нормальному человеку делать нечего, потому что им занимается страшная наука ФПГ! – фактурология пространственной гарвалистики, к которой мне ни с какого боку не подступиться. Мы же на периферии этой науки ограничимся примитивной гарвалистикой, в которую вполне вписываются экстрамутагенные свойства фактур. И, рассматривая естественную фактуру, ни за что не вылезем за планетарные масштабы. Только уточню мимоходом, что условия возникновения естественных фактур в классическом варианте охватывают скорее миниатюрные зоны, "пояса" галактик, схожие однотипные фрагменты астрофизических построений, поэтому возникновение единственной в мироздании планеты, пригодной для жизни, – чистейшая антинаучная фантастика.

Несмотря на то, что МВС! до некоторой степени закрывает собой "черную дыру" под названием "возникновение жизни из ничего" (примерно как картина закрывает пятно на обоях), вопрос о курице и яйце остается по-прежнему актуальным. Дело в том, что до возникновения серьезных фактурологических наук Ареалу были известны случаи так называемых псевдоестественных фактур. Когда вполне, казалось бы, самостоятельная цивилизация не умышленно, а то и по нелепой небрежности, оказывалась порождением другой цивилизации, стоящей на порядок выше во временной координате. Это похоже на феномен "нечаянного папаши", природа естества, понятное дело, знает своих детей, а "отец", случайно погостивший на ее территории, может и не догадываться, кому передал по наследству свой генофонд.

Первые же специальные исследования в этом направлении увенчались настоящей сенсацией. Оказалось, из всего каталога естественных фактур, известных на тот момент, порядка 90% псевдоестественного происхождения и 10% – под большим вопросом. То есть абсолютной гарантии Естества не было нигде. Фактурологи вышли из положения просто: они абстрагировались от приставки "псевдо" и сохранили каталог без изменения, руководствуясь при этом почти аритаборским тезисом, что случайность – есть закономерность высшего порядка. И лишь по прошествии времени, с появлением теории МВС! и науки ФПГ!, самые дотошные поборники истины, проанализировав оставшиеся 10%, извлекли из недр хаоса еще один принципиальный вопрос: а существует ли вообще естественная фактура в естественной природе? Может ли ребенок быть зачат без помощи мужчины? Что в таком случае первично – мадам или месье? Курица или яйцо? Но загадки такого рода на уровне Ареала решаются просто: сначала доказывается, что первична курица, затем доказывается, что первично яйцо, и только потом предпринимаются поиски разумного компромисса между двумя противоречивыми доказательствами. Надо сказать, что любая форма компромисса рискует оказаться притянутой за уши, а в этом случае она вообще осталась без ушей, но единственной моделью, худо-бедно устраивающей всех, оказалось "замкнутое кольцо": попробуйте угадать, где оно начинается и где заканчивается. Точка отсчета условна: в какую сторону ни пойди, все равно к ней вернешься. Поэтому сам вопрос о возможности существования естественных фактур теряет смысл в рамках одной лишь фактурологии. Однако эта тема была и остается одной из отправных точек, которая тем и хороша, что бездоказательно очевидна и вместе с тем доказуемо невероятна. Но эксплуатировать ее зачастую не имеет смысла. По счастью, доказуемо очевидных феноменов в фактурологии пока хватает.

Глава 3

– Откуда ты знаешь, что ингурейских вулканов было пять? – прошепелявил Махол, не вынимая изо рта кисточки, но понял, что допустил бестактность. Если что-то и могло загнать Бароля в тупик, то прежде всего – этот вечный беспардонный вопрос, с детства набивший оскомину. "Откуда ты знаешь, – спросил как-то раз Саим, – что планета круглая? Ты не должен верить легендам. Ты должен иметь трезвый, рациональный подход к вещам". Откуда ты знаешь, что вулканы взорвались в Ингурее? С чего ты взял, что их было пять? Тебе приснилось? Ты видел сам или расспрашивал свидетелей, умерших тысячи лет назад? Эти недоразумения преследовали Бароля с тех пор, как он впервые взял в руку перо и почуял запах папируса, – в тот момент ему показалось, что жизнь началась именно здесь и сейчас, а закончится так нескоро, что можно не торопиться и каждую букву выводить с величайшим старанием и разумением. На свете было много такого, чего он не знал, догадывался, но если в чем-то был уверен – значит, был уверен всецело, абсолютно, несмотря на сомнения окружающих, и чаще всего оказывался прав. Будто его уверенность влияла на реальный мир больше, чем естественный ход событий.

Староприканским старожилам, натерпевшимся от войн и эпидемий, было известно много реальных событий истории. От основания в Анголее Папалонского университета до той поры, когда анголейская раса была стерта с лица планеты. Пять вулканов проснулись в одночасье... или их было двадцать пять... – Ингурея была высочайшей точкой мира. Но стихия, сравнявшая с горизонтом горный массив, лишила оставшихся в живых ингурейцев не только исконной, веками намоленной прики, но и первых зачатков разума. Они обвинили во всем папалонских мудрецов, которые, то ли в силу своих претензий на вселенское господство, то ли вследствие неумелого обращения с оружием богов, якобы унаследованным ими, то ли еще непонятно из каких соображений, – собственнолично подорвали вулканы. Обезумев от ярости, ингурейцы сплотились в войско, вооружились чем попало и, одержимые местью, двинулись на Анголею отстаивать честь своего посрамленного божества.

Истории было многое известно о том, что ученые-анголейцы, проникшие в тайны мироздания глубже, чем сами творцы, так и не сумели противостоять дикому племени головорезов. А ингурейцы, разнеся в пыль университет, впервые увидели чернила и папирус. Когда бойня докатилась до Фарианских земель, вояки не церемонились и резали всех без разбора. Единственное, что могло отсрочить смерть жертвы, – это ее умение писать. Ингурейцы отличались чрезмерной набожностью и церемонию расправы над писарем начинали с отрубания рук. Дети воинов не знали иных игрушек, чем кости и черепа, – но руки, владевшие таинством письма, на жертвеннике были неприкосновенны. Ингурейский покровитель никогда не пользовался авторитетом в пантеоне, и уж если богомолы возносили молитвы всем богам – Ингура упоминали последним. Лишь после многолетних погромов, когда в чудом уцелевших приках молиться стало некому, кровожадное божество переместилось во главу списка.

"Все боги предали нас! – выли богомолы. – Ты один не оставил своих тварей. Ты один дал им силы выжить и защититься. Так прими же и нас, отверженных..." Ни для кого не осталось тайной, что конец сему вселенскому кошмару был положен дедом Бароля – Андролем Великим, который не сразу получил громкий титул, а, будучи юношей, скитался с матерью по зарослям Косогорья, стараясь не попадаться на глаза ни врагам, ни доброжелателям. Единственное, о чем история умалчивает, – каким образом юноше в одиночку удалось увести в подземелья ингурейские полчища, да так, что они раз и навсегда позабыли дорогу назад.

– ...Хочешь датировать нашу эру от взрыва вулканов? – уточнил Махол и согнулся над разворотом папируса.

– Ты когда-нибудь спускался на дно Косогорских пещер? – спросил Бароль, усаживаясь напротив.

– В преисподнюю? – воскликнул Махол. – Боги меня сбереги!

– А слышал, чтобы кто-нибудь выбрался оттуда живым?

– Кроме Андроля Великого, хвала богам, ни души оттуда не возвращалось.

– Вот-вот, – начал сердиться Бароль, – объясни мне, будь любезен, при чем здесь боги?

Очередная допущенная бестактность заставила писаря задуматься и сосредоточиться на пережевывании стебля кисточки, который одновременно служил ему зубочисткой для нескольких уцелевших зубов.

– Ты это брось, дед! – Бароль, со злостью отпихнув скамейку, стал расхаживать по писарне.

– Скажи, как было, – предложил Махол. – Что скажешь, то и запишу, – но видя раздраженного Бароля, снова умолк.

– Не скажу! С какой стати я должен плодить легенды? – он вышел на веранду, но тут же вернулся. – Скажи-ка, дед, если в долине и впрямь видели тамаципов, может, в Анголее осталось логово алхимиков?

– Черный верблюд? – уточнил Махол. – С человеческой головой? Это говорит лишь о том, что где-то бродит анголеец с головой верблюда. Почему бы не в Анголее? Если есть тамацип – должен быть ципотам; если здесь голова – значит, хвост будет там...

Бароль опустил дверной полог и подсел к старику.

– Зачем они делают это?

– Тамаципов? Затем, что верблюды бегают быстрее людей. Птицы летают выше, чем их воздушные корабли...

– Как же чувствует себя анголеец с головой птицы?

– Об этом у птицы спроси, – ответил Махол, – ципотамов они прежде держали в клетках. Теперь, если встретишь такое, – лучше обойди. Они злые. Могут клюнуть. Могут укусить. А если увидят женщину – не церемонятся.

– Как это делается, дед?

Писарь выплюнул кисточку и посмотрел в ясные глаза Бароля.

– Скажу тебе, сынок, папалонской медицине учат не один десяток лет. Я в таких вещах не силен. А что касается долины, тут я точно скажу: там больше привидений, чем тварей. Плохое стало место. Ты знаешь, когда намоленная прика падет – туда всю нечисть тянет, как к водовороту.

– Это тоже привидение? – Бароль кивнул в сторону металлических пуль, поставленных рядком на краешек стола. – Это, по-твоему, похоже на привидение?

Махол, не вполне придя в себя после недавнего стресса за обедом, нервно затряс головой.

– Что ты, опомнись! Если б анголейцы имели такое оружие, разве я ходил бы теперь с обрубками. Я окончил бы географическую школу. Я стал бы ученым и путешественником.

Кисточка, упавшая изо рта писаря, образовала живописную черную лужицу у нулевой отметки шкалы эр и веков. Лужицу, похожую на черную дыру среди белого полотна не начатой книги жизни альбианских цивилизаций. Бароль аккуратно поднял ее, макнул в чернила и вставил жеваным концом в рот Махола.

– Пиши, дед. Все что хочешь. От саимовых сказок про Кощея Бессмертного до биологии тамаципа. – Он спешно вышел на веранду, чтобы дать старику порыдать. Приступы отчаяния среди подданных случались теперь нередко, и Баролю все труднее было бороться с этим. Каждый затопленный камень фундамента в Староприканской долине провоцировал здесь новую волну пессимизма. Зловредный Борщ уже не мог уснуть, пока не разрыдается у кого-нибудь на плече или не завоет на весь выруб о том, что жизнь на этой промокшей планете становится невыносимой. Что Бароль сам во всем виноват и если бы не бесовская авантюра, затеянная его дедом, правоверные альбиане жили бы под солнцем и благодарили богов. Что дед Бароля, его чокнутый отец и все его ублюдочные родственники самим небом были посланы для проклятья и получат сполна...

Остудив душу под водопадом струй, Бароль остался доволен. Некоторые пикантные подробности частной жизни Андроля Великого ему удалось сберечь от летописца. История никогда не узнает, что ее герой, провалившись в глубокую впадину на Косогорских разломах, повел себя отнюдь не самым героическим образом. Впрочем, в тот год юный Андроль еще мечтать не мог о будущей славе. Как, впрочем, горный хребет, берущий начало на равнине между Старой Прикой и Папалонией и упирающийся скалами в Босианский залив, еще не думал называться Косогорьем.

Провалившись в темную пещеру, испуганный отрок заголосил так, что чуть было не оглох от эха. Пещера была на редкость глубокой. Он скользил по камням вниз, и вопли растекались мощными потоками во все стороны пещерного пространства. Едва ощутив опору под ногами, Андроль начал молитву, потому что не было в его землях веревки такой длины, чтоб дотянуться до дна могилы. Спасти его теперь могла только милость богов. Но до богов в то время сумел бы докричаться не каждый горластый богомол. И то лишь в случае, если молельня подпирала шпилем небеса над вершиной горы. Андроль, разуверившись в спасении, перестал бормотать молитвы, заткнул уши, чтобы не оглохнуть еще больше, и во весь голос стал призывать на помощь, то убеждая по-хорошему, то угрожая расправой всему альбианскому пантеону.

Пока фарианская стража на краю пропасти, содрогаясь от страха больше, чем от подземного гула, в бешеном темпе плела веревки из подручных лиан, к горе стали медленно стягиваться ингурейские отряды. Они настороженно осматривали местность, прислушивались к вою, доносившемуся из глубин, недоумевали, отчего грызуны и прочие норные твари, в панике бросив жилища, ринулись в долину... Шло время. Ингурейцы плотным кольцом окружили говорящую гору, взяв ее в плен вместе с таинственным исполином, засевшим в утробе. Тот исполин казался им куда более достойным противником, чем жалкие твари, скрывающиеся в лесах. Священное оцепенение охватило воинов, и восхождение началось. Тем временем неведомый великан перестал осквернять небеса богохульными речами, а фарианская свита, обвязавшись веревками, спустилась в пещеру и с большим трудом извлекла обезумевшего юношу на свет. Андроль сопротивлялся так, словно его из материнского чрева тянули в адское пекло. Спасатели вынуждены были грубо связать знатную особу и заткнуть рот кляпом, чтобы первый же встречный ингурейский отряд не покрошил их на корм стервятникам.

Оказавшись на поверхности, Андроль лишился чувств и пришел в себя, когда ингурейские воины, размотав длинные лестницы, один за другим стали проникать в недра пещер. Андроль открыл глаза и вмиг окосел от света. Его движения вдруг стали до странности неуклюжими, речи – до безобразия бессмысленными, а весь смысл жизни отныне был подчинен одной безумной идее – спуститься обратно. Страже пришлось проявить незаурядную бдительность, чтобы Фарианские земли не лишились наследника престола. Лишь забравшись в темный мешок, Андроль мог чувствовать себя в комфорте и безопасности. Но его безумие проходило, взгляд становился яснее, движения увереннее, и однажды он сказал своим слугам: "Не рубите лестницы. Иначе ингурейцы не смогут спускаться вниз". "Но без лестниц, – возразили слуги, – они не смогли бы подняться обратно". "Они и с лестницей подняться не смогут", – ответил Андроль. Так в историю альбианских цивилизаций пришла новая эра. Войны утихли. Оставшиеся в живых отряды ингурейцев уже не представляли опасности. Вслед за войнами прошли болезни, опустошившие старые города и вырубы; уцелевшие скитальцы стали возвращаться к своим прикам.

После основания Новой Прики на восточной вершине Фарианской горы история стала ясна и логична. Единственное, что Бароль отказывался понимать напрочь, – почему ни одна из передряг, ни единая, даже самая свирепая зараза ни разу не затронула его восточных соседей-босиан? Отчего им испокон веку все сходит с рук? Почему они безнаказанно заполонили леса вдоль восточного побережья и ни одна экспедиция к морю еще не обошлась без встречи с этими хитрыми, подлыми и очень ловкими тварями, которые воруют все, что могут на себе утащить, передвигаются по деревьям быстрее, чем по траве, и прячутся так умело, что в кроне кедра гадкую рожу босианина не отличить от мясистой шишки. В сущности, по убеждению Бароля, от ингурейцев босиане не отличаются ровным счетом ничем, кроме одного, но чрезвычайно важного обстоятельства: каждая босианская особь с младенческих лет усвоила одну неотвратимую истину – в вырубе на высокой горе сидит беспощадный монстр по имени Бароль, которого опасаются сами боги. Этот монстр вмиг оторвет руки и ноги каждому желающему повоевать. К сожалению, твари-ингурейцы этой истины были лишены. Но многие до конца дней своих запомнили голос исполинского чудовища Косогорья и вряд ли согласились бы променять свое место в преисподней на близкое соседство с его внуком.

Глава 4

Промокший Саим среди ночи ворвался в писарню и обнаружил Махола, уснувшего с кисточкой в зубах над чистым срезом сосны.

– Где он?

Спросонья Махол едва удержал равновесие и долго моргал, прежде чем силуэт Саима принял четкие очертания и перестал растекаться пятном по темному фону ночного неба.

– Уже вернулись?

– Где Бароль? Я обыскал весь выруб.

– В лесу. Ты знаешь, он не любит спать по ночам...

Саим не стал выслушивать разъяснения сонного старика и ринулся в верблюжатню. Через минуту они с Янцей уже спускались по склону к Босианскому лесу, а когда бледный рассвет едва серел над низкими тучами, всадники заметили высокую фигуру Бароля у границы кедровых зарослей. Он спускался вниз, не обращая внимания на бегущего по склону верблюда, и нес на себе увесистый кожаный мешок.

Бароль не обратил внимания на гонцов даже тогда, когда верблюд встал на его дороге, а будь он немного пониже ростом – так и прошел бы под верблюжьим брюхом.

– Логан в вырубе! – воскликнул Саим. – Он клянется богами, что никто из долины снаряды не запускал. Он сейчас же хочет тебя видеть.

– Возвращайтесь наверх, – проворчал Бароль, но Саим, спрыгнув с седла, взялся за мешок.

– Тебе помочь?

– Убирайся! – рассердился Бароль и вырвал ношу из Саимовых рук.

– Что ты задумал? Куда ты тянешь это?

Бароль не ответил. Лишь ускорил шаг. За ним в том же темпе припустился Саим, за Саимом Янца, а за Янцей порожний дромадер, то и дело отряхиваясь и покусывая Янцу за сушеный венок, висящий у нее на шее.

Остановившись у массивного каменного колодца, едва заметного в зарослях папоротника, Бароль шлепнул мешок на камни. Мешок шевельнулся и произнес непристойное словосочетание. Бароль отвинтил крышку люка, понюхал содержимое глубокой скважины и остался крайне недоволен.

– Никакой сырости, – возмутился он, – не могу понять, отчего вода не идет вниз?

– Это и есть жерло преисподней? – спросила Янца, но Бароль не удостоил ее взглядом, будто для него не существовало ни Янцы, ни верблюда, несмотря на то, что брызги от бесконечных верблюжьих трясок имели весьма приличный радиус разлета...

– Подать мешок? – спросил Саим, но, едва взявшись за плетеные лямки, остолбенел от испуга – два острых когтя пробили изнутри кожу мешковины, едва не поранив его руку, два безобразно грязных когтя, грубых, наточенных, как лезвие кинжала, застыли, впившись в лохмотья дыры, волосатые пальцы побелели от напряжения. Бароль поднял мешок на колодец вместе с прилипшим к нему Саимом и, опустив горловину в люк, установил над жерлом преисподней вверх тормашками.

Веревка ослабла, но содержимое мешка сыпаться вниз не пожелало.

– Опять за старое? – спросил Саим. – Сам говорил, цивилизованные твари должны изучать друг друга, а не...

– Этого я изучил, – ответил Бароль, – полное дерьмо.

Саим приглядел внизу палку и спрыгнул с каменного постамента колодца.

– Знаешь, – шепнула ему на ухо Янца, – боги сильно наказывают за это.

– Знаю, – согласился Саим, – но Бароля почему-то прощают.

– Он мешает богам заниматься их исконным ритуалом кары и правосудия.

– Он соблюдает кровавый ритуал своих предков, и боги тебя упаси подвернуться ему сейчас под горячую руку.

– Такие же колодцы я видела на Косогорье. Их дикие звери обходят стороной. Их птицы стороной облетают...

– Ну что! – рявкнул сверху Бароль. – Одну палку вдвоем поднять не можете?

– Послушай, Бароль, – обратился к нему Саим, – может, мы заберем его в выруб и там... – но Бароль не стал слушать, а прицелился кулаком и одним ударом вышиб пленника из мешка.

– Ай-ай-ай-ай-ай, – сказала когтистая тварь, – ой-ой-ой-ой-ой. – Далее последовало совершенно недопустимое словосочетание на чистейшем босианском диалекте, касающееся личности Бароля и всей его родни до четвертого колена. На пятом колене возгласы затихли в глубине, не оставив эха.

– Дикий верблюд, – шепотом выругался Саим.

– Дикий верблюд, – добавила Янца, – никогда не унесет в пропасть. Только божьи твари способны на такое злодейство.

– На что? – переспросил Бароль, сворачивая пустой мешок.

– Будь ты верблюдом, Бароль, я бы ни за что не рискнула тебя объезжать.

– Это почему же?

– Ты похож на раненного зверя. Не знаешь, что творишь.

– Мне нужен босианин, – ответил Бароль, закрывая крышку колодца, – один-единственный вменяемый босианин.

Глава 5

Овальная веранда на макушке выруба с рассвета сотрясалась от энергичных шагов богомола. Худосочный и лысоватый мужчина средних лет в сапогах, натянутых до бедра по староприканской привычке, не находил себе места от возмущения, осматривая новую молельню. В ожидании Бароля он распалился до того, что сорвал с себя плащ и мелкие струйки дождя тотчас облепили исподней рубашкой его торчащие ребра. Сапоги богомола были вдвое больше, чем требовались его миниатюрному телосложению, широкие голенища зачерпывали небесную влагу, а удары подошв о деревянный настил то и дело сменялись хлюпаньем промокшей калоши. Распалившись окончательно, богомол стянул с себя сапоги и стал похож на костлявую мартышку после голодной зимовки, а узрев поварской половник, притороченный к высоченной макушке молельного шпиля, прямо-таки взорвался гневом и затопал босыми пятками по доскам веранды.

– Что ж ты творишь, неистовое отродье! Если повар насмерть запугал твоих подданных, это не значит, что его половника убоятся боги!

– Мне нужен громоотвод, – объяснил Бароль, – с тех пор как боги разворотили молниями верхнюю галерею, только поварской половник способен призвать их к порядку. Я лично укрепил его и протянул цепь на северный склон.

– Что ты сделал с фундаментом? – не унимался Логан. – Кому нужен дощатый фундамент, осмоленный снизу. Сверху теперь надо смолить. И отчего он у тебя круглый, словно дно самутийской баржи? Кто тебя надоумил прикрепить его к вырубу канатами? Что ты затеял, объясни мне, наконец. Отчего ты не дал мне умереть спокойно в позоре и унижении?

– Мне нужна сильная прика.

Логан отжал подол рубахи, затянул пояс потуже и обошел вокруг молельни, выискивая кривизну шпиля. Но кривизна безукоризненно описала круг вслед за придирчивым взглядом богомола.

– Тебе-то, безбожнику... В тебе веры не больше, чем в поварской кастрюле. Ты с детства ни единой молитвы не произнес до конца и собираешься привлечь богов к этому презренному сараю после того, как они отвернулись от староприканской молельни!

– Именно этим ты займешься, – ответил Бароль.

– Мои молитвы быстрее достигнут цели, если я буду знать, что ты намерен выпросить у богов?

– Терпения.

– Терпения? Да сколько же им тебя терпеть?

– Сколько выпросишь.

– Сомневаюсь, что они приметят такую прику.

– Придется постараться.

– Нам всем придется стараться. Сколько народа осталось в твоем прибежище, Бароль? Истинноверы разбежались, многих достойных людей ты спустил в преисподнюю, а новые к тебе не идут, – Логан указал на Янцу, – кроме этой храброй особы, которая может сравниться отвагой разве что с твоей легендарной прабабкой. Мир ее праху. Удивительная была женщина.

Жар пробежал по щекам Янцы, будто ей вручили знаки доблести фарианской знати. В тайне души она мечтала об этом всю обратную дорогу. По легенде, этот знак отличия был похож на кольцо с камнем, излучающим целебный свет. Но до сих пор ни на одном из фариан она не увидела ничего похожего. "Может, они носят его не на пальцах?" – размышляла она и прикидывала, на какую скрытую часть тела можно надеть кольцо. В голову приходили самые удручающие гипотезы, вплоть до того, что ей, как женщине, такое кольцо и вовсе одеть будет не на что.

– Если староприкане исчезают из долины, – сказал Бароль, – преисподняя здесь ни при чем. У меня есть дела важнее, чем стоять привратником у колодца.

– Не важно – куда. Важно – почему. А исчезают они потому, что каждая дорога должна начинаться от прики.

– Так сделай мне прику, – начал злиться Бароль, – такую, чтобы мой караван дошел до Анголейских земель и вернулся.

От удивления Логан выпучил глаза.

– В Анголею? Да мне твои грехи сто лет замаливать, прежде чем я упрошу богов вести твои караваны.

– Ты упроси богов не путаться под ногами моих караванов. Без их милости я как-нибудь обойдусь.

Под впечатлением от предстоящей миссии Логан на некоторое время утратил брезгливость, даже заглянул в молельню. Может, оттого, что вымок до костей, а может, потому, что общество в последние годы стало быстро его утомлять, и он, на старости лет, с радостью стал бы отшельником, если б в долине для него нашелся хоть крошечный бугорок сухой травы.

Под тем же впечатлением он спустился в писарню и сел за стол вместе с остальными обитателями выруба, которые, в ожидании сиятельной персоны богомола, уже не в первый раз обсуждали проблему сухости глубинных колодцев, к которой теперь прибавилась новая проблема – подозрительного летающего металла. Олли катал лупу по разостланной на столе карте и царапал перышком на уголке папирусного листа промеры высот и затоплений.

– Никто не знает, – говорил он, – объема пещерных пустот. Имеет ли смысл качать туда воду?

– Ты хочешь выплеснуть на поверхность ингурейцев? – возражал ему Фальк, который не столько опасался полудохлого войска, сколько ленился работать над проектом затычек и поплавков.

– Я хочу согнать лишнюю воду, – отвечал Олли. – Когда уровень дойдет до выруба – вспомнишь мои слова. Надо рассчитать буйки так, чтобы все крышки с люков сорвало одновременно – заодно узнаем объем системы.

– А воздушные пробки? – сомневался Фальк. – Как ты собираешься измерить их объем?

– Откуда взялись такие прекрасные карты? – шепнул Хун на ухо Баролю. – Это не тот ли чудной анголейский папирус...

– Он самый, – ответил Бароль.

– Это на нем исчезают старые дороги и появляются новые?

– Если б только дороги... – вздохнул Бароль, и Хун потащил к себе кусочек карты, но наткнулся на сердитый взгляд Олли.

Логан закрыл глаза и поднял над столом ладони, призывая присутствующих к тишине.

– Браться мои, – произнес он, – и сестры. Так поступать нельзя. Надо уметь договариваться. Этак вы все босианское племя без толку изведете. Они отличные проводники. Удивительное, врожденное чувство прики. Прежде чем изводить босиан, полезно подержать их вверх ногами. От этого, говорят, они начинают мыслить...

– Удивительно, – фыркнул Бароль, – часа не просидел в молельне, а боги уже успели на меня пожаловаться.

– Во-вторых, – продолжил Логан, не открывая глаз и не опуская на стол ладони, – выброси старые карты в печь, не тешь себя иллюзией. Анголея по горло в воде.

– По брюхо верблюду, – уточнил Бароль. – Эти дромадеры такие жирные, что без труда поплывут.

– Янца! – Логан приоткрыл один глаз. – Ты умеешь управлять плавучим верблюдом?

Янца растерялась.

– Они не обучены плавать.

Бароль опустил в чернильницу кусочек сала, которым обтирали старые перья, и легонько подтолкнул его пальцем.

– Где ты видела кусок жира, который утонул, не умеючи плавать?

– Они нахлебаются, пойдут ко дну и мы за ними, – испугалась Янца. – Только очень сильный порожний верблюд переплывает реку.

– Что ты хочешь найти в Анголее? – недоумевал богомол. – Зов предков лишил тебя рассудка? Настали времена, когда о собственной душе пора заботиться, а не о покойниках. Мир их праху.

– Моя душа себя в обиду не даст, – успокоил его Бароль.

– Душа бессовестной твари неуязвима, – согласился Логан. – Кого из пантеона ты считаешь своим покровителем, Фарея или Ангола?

– Хочу видеть, как они подерутся за право растерзать мою душу.

Логан презрительно фыркнул.

– Ты, Фальк, чистокровный фарианин.

Фальк безропотно согласился.

– Расскажи нам все, что ты знаешь о своем покровителе.

Фальк поглядел на Хуна, который также был чистокровным фарианином, но не нашел в нем ни капли участия.

– Я? – переспросил он, будто отвечал Махолу скверно выученный урок правописания. – О Фарее? Ну, допустим, то, что он покровительствует воздушным стихиям...

– И все?! – Логан обескуражено обвел глазами присутствующих. – И в этих бесчувственных недрах я должен пробудить молитву – песню надежды из глубины хаоса? Или вы решили, что в одиночку я смогу укрепить тот пустой сарай, который вы называете прикой? Ваш Фарей одним махом снесет его с горы, когда увидит, как я увещеваю его, в то время как вы этажом ниже богохульствуете и замышляете богопротивные дела. Ты, – указал он на Рыжего Олли, – безусловно, самутиец. Что ты знаешь о своем боге, кроме того, что он покровительствует воде?

– Расскажи, – толкнул его в бок Саим, – ту историю про отрока.

Олли ослепительно улыбнулся. С тех пор как Саим и Бароль вытащили его, несчастного самутийского математика, буквально из обеденного котла босиан, он улыбался часто, даже чаще чем надо, считал себя беспородным фарианином, а своего прежнего покровителя унижал публично, едва завидев на горизонте дождевую тучу.

– Я-то, конечно, расскажу, да их светлость магистр выдаст мне ключи от преисподней.

– Здесь я распоряжаюсь ключами от преисподней, – напомнил ему Бароль, – рассказывай, богомолам полезно знать правду о своих небесных собеседниках.

– Была однажды сильная засуха, – начал Олли, – прики тогда не строили, а собирались на горе все вместе, молились Самутину. В тот год долго молились. Головы поразбивали о камни. Вдруг видят – облако спускается. На облаке трон. На троне Самутин. Сидит, ноги свесил... и говорит: "Не пристало вам, бездельникам, лбы пустые о камни молотить. Шли бы к реке, накопали бы ила, высадили бы зерно и все такое... а уж тогда и за дождем приходили б..." И пошел-поехал: такие они сякие, то ему не нравится, это ему не годится, все грехи припомнил. Слушал его отрок. Слушал – не удержался. Растянул на пальцах жеваную тряпицу из стебля тягучей лианы, зарядил камешек и пульнул Самутину в глаз. Толпа молельников с колен на животы упала. Головы от страха не смеют поднять, а Самутин прикрыл глаза опахалом и затопал ногами по ступенькам трона, но ни слова не произнес, а из подбитого глаза брызнули слезы. Трон Самутина скрылся за облаками, а дождь разливался дни и ночи, пока грунтовые жабы не вылезли наружу из нор...

– Этим отроком был не твой дед? – спросил Махол у сияющего Бароля.

– У деда был меткий глаз, – согласился Бароль, – но в его время прики уже строили. К тому же трон – привилегия Фарея.

– Надеюсь, ты не веришь в этот вздор, – занервничал Логан.

– Ты же не заставишь нас молиться всем богам? Выбери того, кто покровительствует в дороге, – сказал Бароль.

– Именно заставлю. Иначе забудь о караване.

– Прекрасно, – Бароль оглядел своих подданных. – Кто добровольно возьмется упрашивать о милости Ингура? Не желаешь, ради общего дела, Махол? Больно охота посмотреть, как безрукий анголеец возносит молитвы божеству палачей.

– Ты ведешь себя как младенец! – воскликнул Логан. – Только богам известно, что во благо, а что во вред. Если два божества повздорили, то не из-за того, что один у другого украл верблюда.

– Они поспорили из-за конца света, – объяснил писарь.

– Дескать, во благо это будет альбианским тварям или во зло? – уточнил Бароль. – Всех, кого можно, – перерезать, а кто не дался – утопить.

– Ну... – обиделся Логан. – Если даже Махол с вами в сговоре – прикажи отослать меня в долину. Мне здесь не место.

– Я только записываю, – оправдался Махол.

– А я диктую, – сказал Бароль, – вот послушай: затеяли как-то раз боги доброе дело делать. Слепили планету, постелили на ней зеленый ковер, тварей напустили. Умаялись. Расселись каждый на своей горе и смотрят. Налюбоваться не могут. "Мои, – говорит Ангол, – самые умные. Мне теперь ни думать, ни творить не надо. Сами справляются". "Мои, – сказал Самутин, – самые трудолюбивые. Корабли строят, рыбу ловят, с вашими торгуют – не пропадут". "Мои, – сказал Босиаф, – самые хитрые. Я им говорю: "Рассудите сами, ребята, какой из меня хранитель-заступник, у меня дела, а вы шли бы лучше на большую дорогу. Воровать научитесь – всегда сыты будете". "Мои, – говорит Фарей, – все как один существа утонченные: все художники, поэты, в крайнем случае, графоманы; все болтуны и красавцы – женщины от них без ума..."

– Короче, – поторопил его Логан.

– Короче некуда. Я тебе историю цивилизации рассказываю. Тут спешка неуместна. Но раз уж тебе не терпится приблизить апокалипсис... Изволь. Посмотрел на все это Ингур и говорит: "А мои, между прочим, на самой высокой горе сидят".

– Ну и что? – удивился Логан.

– Вот и боги спросили: "Ну и что?" Ингур отвечает: "Пускай-ка ваши попробуют забраться на такую же высокую гору". "Вот ведь проблема", – ответили боги и стали совещаться со своими тварями. Фариане сказали: "Нет, ни за что не полезем. Мы лучше сочиним балладу о восхождении на гору и будем ее распевать. Пусть все думают, что мы там побывали". Самутийцы говорят: "Ну, допустим, залезем... А что там делать на этой плешивой горе? Там ни рыбы, ни воды". Анголейцы говорят: "Зачем же лезть, если можно надуть шар и подняться еще выше?" Босиане еще лучше сказали: "А не пошел бы ты, отец наш, Босиаф, куда подальше со своими просьбами..."

– Короче, – не вытерпел Логан.

– Короче, рассмеялся Ингур и говорит: "Если уже теперь эти мелкие, глупые, беспомощные твари плевать хотели на волю своих творцов-покровителей, что же будет потом, когда они вырастут и наберутся ума?" Задумались боги, а Ангол потихоньку отлучился к своим, посоветоваться. "Есть мнение, – говорит он анголейцам, – устроить вам хорошую взбучку за непослушание, а то, говорят, тут некоторые научились плевать на волю богов. "Да ты в своем ли уме? – возмутились анголейцы. – Мы ли не стараемся угодить тебе?" Ангол им говорит по секрету: "Ингурейцы на самой высокой горе сидят. Возьмет Ингур и устроит вселенский потоп. Куда вы полетите на своих парусах? Кому будете возносить молитвы?" "Ах, вот в чем дело, – удивились анголейцы, – значит, говоришь, на самой высокой горе... Прекрасно. Завтра они сидеть там не будут. Иди себе, боже, ни о чем не печалься".

Собрались анголейцы все вместе, подумали, прикинули, вырыли глубокую яму и перекрыли подземную реку, охлаждающую ингурейские вулканы, а в ее русло направили поток горючей воды и говорят своему богу: "Ты, как будешь пролетать над Ингуреей, кинь пару молний в жерла вулканов и тут же душу прочь уноси".

– Хватит! – замахал руками Логан. – Ингурейцы поклонялись вовсе не Ингуру, вулканы не взрываются от молний, и, наконец, ты понятия не имеешь, что босианский бог, как ты выразился, "папаша" – самый любящий и заботливый папаша во всем пантеоне. Как ты думаешь, почему его твари выживают во всех катастрофах? Спроси любого босианина... – взгляд Логана вдруг некстати остановился на смуглой физиономии астронома Гарфизиуса, в которой без труда читались все босианские грехи его распутной бабки. Эту самую бабку зловредное лесное племя похищало чаще, чем звезды в ясные ночи появлялись на небосклоне. И не было случая, чтобы женщина не приносила из босианского плена в монастырь огромного живота.

– Я как все, – ответил Гарфизиус, – знаю только легенды, – и стыдливо зарделся, отчего смуглый оттенок его лица стал совершенно бурым, как сок раздавленного клопа.

– Не смущайся, Гарф, – хлопнул его по спине Фальк, – все мы, в конце концов, альбиане. На том свете разбираться не будут. Адская баня одна на всех.

Но скромница Гарф побагровел еще больше. Свое присутствие в вырубе он и без того воспринимал, как чудесное недоразумение, во имя которого можно было бы и стоило бы забыть о своей сомнительной родословной.

– Я знаю, – робко начал он, – о том, что Босиаф – покровитель звезд и небесных путей, что он летал по своим владениям на огненных шарах...

– Шаровых молниях, – поправил Фальк.

– Да, – запнулся Гарф, – наверное.

– Дай ему сказать, – приказал Бароль.

– Летал на шаровых молниях, – продолжил Гарфизиус, когда заметил, что пауза, предназначенная для него, затянулась.

– На огненных шарах, – настаивал Бароль. – Именно шарах! По небесным коридорам, в которых отсутствует время. Дальше.

– Летал-летал на шарах-шарах, – не утерпел Фальк, – и ка-а-ак шарахнется в болото!

Бароль обратил на него гневный взгляд.

– Точно говорю, однажды долетался, – оправдывался Фальк, – вроде как указал своим тварям, где им следует обосноваться. Они это место как прику охраняют.

– Я тоже, – сказала Янца, – слышала такую легенду, – будто у южного склона Косогорья упала огромная шаровая молния и опустилась на дно болот.

– К югу от Косогорья, говоришь? – переспросил Бароль и подтянул к себе карты. – Место указать сможешь?

– Нет, – испугалась Янца, – там непроходимые места даже для босиан.

Бароль выбрал карту с сечениями ландшафта и расстелил ее перед Рыжим Олли.

– Кто из вас специалист по подземным туннелям? Что мы имеем к югу от Косогорья?

– Болота, – в один голос ответили Олли и Хун, – со всех сторон, не подкопаешься.

– А сверху теперь еще и вода, – добавил Саим, – высотой этак в полтора "бароля".

– Что ты хочешь раскопать? – спросила Янца. – Босиафа там нет...

– А ты, – остановил ее Бароль, – расскажи пока магистру, что знаешь о своей покровительнице. Признайся, чем ты ублажила богов, что они позволили тебе родиться женщиной?

– При чем здесь я? Я даже писать не умею.

– В папалонские времена, – с почтением произнес Логан, – лишь каждая десятая тварь получала женскую плоть и возможность беззаботной жизни в монастыре. А теперь и того реже.

– Как вы думаете, – спросил Саим, – почему все монастыри расположены в Фарианских землях?

– Не знаю и знать не хочу, – ответила Янца.

– Потому что... – Саим поднял вверх указательный палец, – из всех богов один Фарей был не дурак поволочиться за дамским полом.

– Ты хочешь сказать, – уточнила Янца, – остальные боги – импотенты?

Палец Саима обескуражено опустился на поверхность стола.

– Дядя Логан, объясни ей, не то я наговорю лишнего.

– Женщина, как животные и растения, существо без бога – изначальное творение полубожества Кисарита, который не опекает своих тварей. Но, несмотря на это, Кисарит – самая сильная фигура пантеона. Фарей только покровительствует монастырям...

– Как это, без бога? – не поняла Янца.

– Женщины – безбожные твари...

– Это уж слишком, – рассердилась Янца и вышла на веранду, шумно задернув за собой полог.

– ...именно поэтому, – продолжил Логан, – они изначально возвышенны и совершенны, не требуют к себе участия божественных сил. Нет такого греха, в котором повинна женщина, поскольку она – само естество, а грех естества – благо для всего сущего.

Краем уха Янца все-таки дослушала речь богомола, но решила не возвращаться и сделать то, зачем вышла на темную веранду под проливной дождь, – сесть на пол и как следует разреветься. Так, чтобы никто не видел и не слышал, а затем подкрасться к сонному повару и избить его прямо в постели – хоть таким образом извлечь выгоду из своего превосходства. Может, меньше будет болеть плечо, по которому прошлась тяжелая поварешка. "Скотина, – вспомнила Янца, и слезы, которые долго не могли пробиться наружу, хлынули потоком, – той же железякой, что Саима и Фалька. Мог бы взять что-нибудь поизящнее..."

Она так забылась в обиде, что потеряла счет времени и не заметила, как из писарни один за другим потянулись уставшие полуночники.

– Ты что здесь делаешь? – окрикнул ее Олли, и Янца, спрятавшись за выступ колонны, наспех размазала сопли по щекам. К утру в писарне остался один Бароль. Сквозь разбитые жалюзи Янца видела всю комнату, освещенную тусклой лампадой. Она наблюдала, как Бароль насаживает на крюк деревянные таблички, опускает их в смолу и подвешивает к дымоходу; как он разговаривает сам с собой или, присев на скамейку, подолгу молчит, уставившись в никуда. Бароль, оставленный в одиночестве, порой сам себе казался странным. Он так и не узнал, что все это время Янца простояла под дождем на веранде лишь для того, чтобы спросить: "Кто же хранит тебя, безбожника? Почему ты жив до сих пор? Почему не превратился в дикого зверя?"

– Не жди, – пожалел ее Саим, – ничего ты от него не добьешься. Он давно и безнадежно влюблен в свою покойную прабабку. Других женщин для него не существует. Это наследство. Все мужчины рода были в нее влюблены.

УЧЕБНИК

ОСНОВЫ ФАКТУРОЛОГИИ

Искусственные фактуры

Если кому-то покажется, что, зайдя в тупик с естественной фактурой, он в два счета расправится с искусственной, – это чистейшее заблуждение. Обе темы друг дружки стоят. Тем более что четкой грани между ними нет.

Искусственные фактуры иногда называют одним общим термином, по смыслу идентичным "оранжерее". Конечно, речь не об апельсинах. В Языке Ареала такой жаргонизм имеет явно снисходительный оттенок, в языке фактурологов это всего лишь обозначение типа фактуры. Таких типов не слишком много. Наиболее характерные из них стоит рассмотреть.

ОРАНЖЕРЕЯ – намеренно созданная фактура, находящаяся под постоянным контролем.

ДИКАЯ ОРАНЖЕРЕЯ – та же оранжерея, над которой прекращен контроль. Такие фактуры, как правило, обречены на гибель.

ЗАПОВЕДНИК – ненамеренно созданная (искусственная, естественная или псевдоестественная) фактура, которая в силу каких-либо причин взята под контроль.

ДИКИЙ ЗАПОВЕДНИК – бывший заповедник; фактура, претерпевшая вмешательство извне (коррекция развития), но благополучно вышедшая из-под опеки (при прочих нормальных условиях это оптимальные перспективы).

ЗООПАРК – фрагменты фактурных популяций в искусственной среде обитания. Чаще всего это коллекции ЦИФов. С такого фрагмента может начаться оранжерея, но главное их назначение – экспериментальная база при лаборатории.

ФАКТУРНЫЕ ХВОСТЫ – все, что осталось от цивилизации после ее гибели или прорыва в инфополя. Если вы дезертируете в Ареал, то человечество по отношению к вам будет фактурным хвостом. Если все человечество последует вашему примеру и лишь один-единственный патриот останется ловить рыбу у хижины на берегу океана, – он будет являться фактурным хвостом по отношению к человеческому биотипу Ареала. Но пустая планета со всеми памятниками цивилизации будет называться "музеем", или "прикой". К фактурным хвостам, в широком понимании, относятся флора и фауна родной среды обитания, если она, конечно, имеет место быть. В узком смысле – это только биоидентичные особи.

АКСЕЛЕРАТИВНЫЕ ФАКТУРЫ – иногда их называют "акселеративные мутагены" – очень рискованный тип. Создаются или моделируются виртуально для выполнения узких задач. После должны быть уничтожены. Время их существования непродолжительно. Среда их существования закрыта для проникновения извне и от утечки наружу. Один из примеров акселеративной фактуры приводился в предыдущей тетради, когда речь шла об экспериментальной проверке фактурологической версии мадисты. Перспектив акселераты не имеют. Разве что надежно гарантированная смерть.

НЕЙТРАЛЬНЫЕ ФАКТУРЫ – самый загадочный тип. Ненормальный самоконтроль в мутационно-векторной сетке, когда стимуляция или коррекция извне практически невозможны. Притом возможна совершенно бешеная неуправляемая мутация, вмешиваться в которую фактурологи не рискуют. Нейтральные фактуры получаются из всех прочих типов; имеют самые непредсказуемые перспективы; их мутагенез до сих пор является одной из самых интересных загадок фактурологии.

Само собой понятно, что контроль, коррекция и стимуляция, в частности гуманоидных биотипов, предпринимаются не из спортивного удовольствия научить медведя кататься на мотоцикле. Только фантасту может прийти в голову, что развитая цивилизация должна чему-то научить недоразвитую или поддержать "материально". Молодых фактуриалов ни к каким "передовым технологиям" близко не подпускают, скорее напротив, стараются пресечь самостоятельные попытки дорваться до чего-либо, концептуально отличающегося от бороны и лопаты.

В редких случаях подопечные особи понимают, что находятся под контролем. Опекуны предпочитают пользоваться скрытыми приемами. К примеру: магнитная аномалия атмосферы может привести к мутации растений, идущих в пищу, которая, в свою очередь, приведет к болезни, влияющей на активность мозга; грамотное изменение климата может увеличить продолжительность жизни, а увеличение продолжительности жизни, даже на три процента, дает существенный интеллектуальный прогресс. Точно так же этот прогресс можно свести на нет, если фактуролог не видит в нем достойной перспективы. Скажем, отложить на будущее, чтобы молодая цивилизация не "перегорела" раньше времени. Но тут есть обратный нюанс: молодая порода фактуриалов (допустим, 10-40 тыс. поколений) легче мутирует; послушнее адаптируется; старики же, имеющие более 100 тыс. поколений "родословной", отличаются редкостным консерватизмом. Дело в том, что каждая порода обладает индивидуальным "пиком". До этого "пика" биотип идет на контакт с окружающей средой, после – на отторжение ее и, если цивилизация до той поры не научилась грамотно влиять на среду обитания, дела плохи. Если фактуролог ошибся в расчетах критической "пиковой" величины – катастрофа будет на его совести. Существует масса способов контролировать развитие, сдерживать его или направлять в нужное русло, но прежде чем говорить, как и что, надо как минимум разобраться, почему и зачем. Какой прок и риск в разведении искусственных фактур, если даже о кактус на подоконнике можно хорошо уколоться. А эти "кактусы" иной раз бывают с ядовитой начинкой и не с самыми гуманными намерениями. То есть речь идет о самой необходимости науки.

Проблем у Ареала больше чем надо, еще больше существует причин, чтобы решать их. Для каждого решения, как правило, имеется несколько способов, среди которых фактурологический может оказаться гораздо эффективнее прочих, особенно если дело касается свойств биотипа. В масштабах Ареала фактурология частенько работает на конкретный мутагенез, коррекцию уже существующих форм и заполнение пробелов в так называемой расовой "таблице Менделеева": поиск недостающих элементов, их выявление в естественной природе или культивация, требующая исключительно деликатных подходов.

В качестве примера такой работы в версии WW можно привести универсальных оптималов и аномалистов. Дело в том, что не всякая зона ареала досягаема для версии WW. Классическую опасность представляют аномалии скоростей – пространственных искажений, непроизвольных мутаций в зонах, изучение которых иногда бывает жизненно необходимо. Если вдруг в одной из таких зон возникает естественная фактура или удается привить искусственную – вероятно это будет особо ценная оранжерея или заповедник, во всяком случае, фактурологи его вынянчат и избалуют, как пожилые родители долгожданное дитя. Они сделают все возможное для ее защиты от любых болезней роста, чтобы в лучшем случае, получить один жизнестойкий биотип, адаптированный в зоне. Возможно, это будет несколько замученных особей, насильно втянутых в Ареал со всеми природно-фактурными свойствами. Может, это будет информационная схема искомого биотипа, с которого впоследствии смоделируют искусственный образец. В худшем случае, экспериментаторам станет ясно, почему биотип с подобными свойствами невозможен; стоит ли дублировать эксперимент и какие ошибки при этом учесть.

В свое время через рискованную аномалистику прошли кальтиаты, вроде бы сами собой, по крайней мере, удачно. Если этот процесс и впрямь произошел спонтанно – аналогов ему нет. Если же предположить, что кальтиатам немножечко помогли – это есть один из примеров успешных опытов в аномалистике. Таких примеров достаточно.

Следующую причину, побуждающую Ареал заниматься искусственной фактурой, можно отнести к технике безопасности. Все, без исключения, фактуры, будь то естественные (в том случае, разумеется, если они обнаружены) и уж тем более искусственные, так или иначе наблюдаются всегда и анализируются частенько, как минимум при каждом новом витке развития. Особенно это касается экстрамутагенных (гуманоидных) фактур, даже если их давно перестали опекать. Чем активнее мутагенез – тем больше шансов вернуться под наблюдение. Речь не идет о "плохих мальчишках", которые станут дядями, но все равно будут кидаться камнями, – если фактура поднялась до нужной кондиции, она сможет себя контролировать. В противном случае, ей так и оставаться воинствующей фактурой, способной разнести планету, планетарную систему, да и собственную галактику, у кого она есть, – это, как говорится, локальные проблемы. Ареалу до них дела нет. В исключительном случае, если такие ребята слишком расшалятся вблизи стратегически важных объектов, их шлепнуть всех разом – минутное дело. Бывали случаи, что инженеры-навигаторы намеренно отодвигали транзитные ветки подальше от места обитания галактических фактур на такое расстояние, чтобы самые дальнобойные корабли аборигенов до них не добрались. Неаккуратный контакт с действующей веткой КМ-транзита способен не только завернуть в обратную сторону галактическую спираль, но и сделать ее биологически стерильной на многие миллионы лет.

Техника безопасности здесь иного рода. К примеру, опасно бывает заново изобретать велосипед, если на таком же велосипеде кто-то уже разбил себе голову. Вот наиболее типичная мотивация: в развитой фактуре теоретически возможна попытка ИЗИ-включений (та же степень вероятности, что изготовить в сарае ядерную бомбу, – и в то и в другое верю с трудом, но на всякий случай боюсь). Разумеется, это будет гениальный физик-фактуриал, но откуда ему знать, чем может обернуться успех такого опыта? Эта техника безопасности касается всех, без исключения, опытов проникновения в ЕИП, на любом уровне развития фактуры. Здесь же возникает задача обучить фактуролога делать профилактику возможных проблем. С молодой цивилизацией может приключиться все что угодно, – Ареал и пальцем не шевельнет, но только не в случае с анималистами: эти выкормыши на вес золота и фактурологи с удовольствием устроят катастрофы в сотнях фактур, которые не жалко, чтобы знать, как уберечь одну-единственную. Потеря цивилизации аномалистов в среде фактурологов равноценна потере народного кумира, со всеми вытекающими отсюда учеными консилиумами и кулачными разборками в поисках виноватых.

Говоря о необходимости фактурологических наук, надо упомянуть бонтуанцев как особо тяжелый случай потери пространственно-временной и исторической ориентации; можно найти еще массу доводов в пользу сего неблагодарного ремесла. Единственное, чего не стоит искать, – это оправдания антигуманным методам научного поиска, поскольку ничего гуманного здесь, по определению, не предусмотрено. Экспериментатор-фактуролог и химик-лаборант с одинаковой легкостью уничтожают результаты неудачных опытов. Один, стирая тряпкой со стола разлитый реактив, другой – стерилизуя зону, в которой учинил непотребное, – этическое оправдание здесь неуместно. Цивилизация, которая выращивает животных для того, чтобы их есть и наряжаться в меха, – поймет без проблем. Да и стоит ли осуждать научно-потребительский менталитет, если давно известно: ничто так не стимулирует сообразительность, как стремление насолить соседу; ничто так не наполняет смыслом существование, как перспектива кончины; что смерть, в конечном счете, не худшее наказание, так же как жизнь – не лучший подарок.

Глава 6

Первая ночь в фарианском вырубе стала для Янцы мукой бессонницы. Она подозревала, что высоко в горах сновидения отвратительны, но к рассвету была согласна на самый ужасный сон, лишь бы на минуту закрыть глаза. Замкнутое пространство казалось душным мешком, завязанным на все узлы, и она, завернувшись в плащ, пошла под дождь, разыскивать Саима.

– Тебе не спится? – удивился Саим, встретив ее на веранде. – Это дядька Логан небеса всполошил. Чувствуешь, какой денек завтра будет?

– Это к грозе.

– Как бы не было чего похуже.

– Как, ты говорил, звали прабабку Бароля?

– Баролетта, – почтительно произнес Саим.

– Он унаследовал ее имя? Это правда, что она умерла в день, когда он родился?

– В ту же минуту, – уточнил Саим, – увидела его синие глазки – тут же лишилась чувств и больше не очухалась.

– Я слышала, что у младенцев глаза бесцветные.

– То младенцы, – мрачно пояснил Саим, – а то Бароль.

– Никогда раньше не встречала синеглазых альбиан. Говорят, синие глаза у богов. Ты веришь, что он дикий бог?

– Он сын Андроля Мудрого, внук Андроля Великого, а чей он правнук – известно одной лишь покойной Баролетте. Говорят, она принесла своего сына из Анголеи и стала женой фарианского вельможи лишь для того, чтобы скрыть происхождение ребенка. Только после рождения Бароля всем стало ясно, чем занималась красавица, вместо того чтобы посещать университетские семинары.

– Она умерла в вырубе?

– В монастыре, а что?

– Хвала богам! – вздохнула Янца. – Мне все время кажется, что здесь по ночам бродит дух женщины.

– Именно здесь он бродит, – подтвердил Саим, – эти духи с каждым годом наглеют, но тебе нечего бояться. Бароль ревнив. Он не допустит, чтобы дух его возлюбленной прабабки разгуливал по чужим спальням. Слышишь шаги...

У Янцы екнуло сердце, но, обернувшись к лестнице, она увидела босого богомола, который, задрав подол, стремительно несся вниз.

– Где Бароль? – крикнул он, заметив собеседников. – Где он шастает по ночам? В писарне его нет, в комнате его нет...

– В лесу, – ответил Саим, – он сказал: "Пока не задушу пару штук босиан, спать не лягу". Так и сказал. Утро скоро, дядька Логан, дождись.

Но Логан с той же прытью помчался к нижней площади выруба. Саим хотел что-то крикнуть ему вслед, но не успел, Логан уже напал на Гаха, который не желал среди ночи седлать для него верблюда.

– Еще одному не спится, – посочувствовал Саим, – может, сон плохой увидел? Точно тебе говорю, что-то будет.

Что такое плохой сон, на всей планете было известно одному лишь Баролю, поскольку самый ужасный ночной кошмар правоверного альбианина выглядел безобидной шалостью в сравнении с тем, что ему доводилось пережить при малейшем приступе дремоты. Покровитель сновидений и умерших душ считался самым терпеливым божеством пантеона и если уж отворачивался от твари – значит, имел на то причину. Но отвергнуть разом живого Бароля и покойную Баролетту было с его стороны вопиющей оплошностью. Когда отец Бароля впервые заметил, что сын не спит по ночам – он отвел его в молельню и заставил просить Юливана-покровителя о милости вернуть утраченный сон. О том, что такое сон, в те годы Бароль не мог догадываться – это состояние было ему незнакомо, как рыбе незнакомо чувство полета. Напротив, он пугался спящих, как покойников, и не допускал мысли о том, что, закрыв глаза, может на время лишиться чувств. Но молитва ребенка была искренней. Она не могла не тронуть сердце Юливана. И тот не то чтобы сжалился над синеглазым отроком, а просто зло над ним посмеялся. С той поры Бароль обрел дар сновидений, которые утомляли его больше, чем каторжная работа. Андроль Мудрый не мог понять, отчего сын, проснувшись утром, полдня не мог подняться с подстилки.

Сны Бароля были настолько красочны и правдоподобны, что по прошествии лет он с трудом отличал их от реальных событий. А сны, увиденные в детстве, и вовсе вытеснили собой истинное положение вещей.

– Когда я был ребенком, – рассказывал он своей подруге по изгнанию из Юливанского царства, – мы с отцом путешествовали в восточной Папалонии и, добравшись по горам до берега океана, видели настоящий анголейский галеон. Громадное неповоротливое судно неслось стрелой по глади залива на скалистые выступы перешейка, спасаясь от вертких самутийских галер, захваченных ингурейцами в плен. Рядом с галеоном они были похожи на ивовые лепестки. Отец сказал: "Смотри, если тебе не случится увидеть апокалипсис, – это будет единственным воспоминанием, которое переживет твою смерть". Я хотел закрыть глаза, но веки стали прозрачными, я поднес к лицу ладони, но не увидел их; я хотел отвернуться, но со всех сторон видел одно и то же. Тогда я понял, что апокалипсиса не существует. Потому что он – сама жизнь в предчувствии неизбежного, именно то, что происходит со мной.

– Глупо, мой мальчик, думать о неизбежном, – отвечала невидимая тень.

– Я боялся, что галеон разобьется о скалы, но вдруг в небо вырвался пестрый шар. Он разросся вмиг, заслонив собой восточный горизонт. Он был похож на видение, которое можно потрогать руками, корабль казался под ним игрушкой, которой не под силу тащить за собой парус. Галеон замедлил ход, поднялся над водой и, когда самутийские галеры пронеслись под его килем, я услышал шум воздушного винта. Он ушел за перешеек в сторону Каменного материка, а шар долго был виден над линией горизонта. Он казался новой планетой с зелеными океанами и разноцветными островами.

– Как лоскуты материи, – сказала тень, – красный лоскут назывался "Иврона", желтый – "Астрелия", синий – "Априка", серый – "Андартина". На этом шаре семь материков – небесный парус галеона "Земля". Редким избранникам доводилось его увидеть.

Ни в детстве, ни в юности, ни в зрелые годы Бароль не путешествовал по Анголее и, будучи в здравом рассудке, никогда не приписывал себе вымышленных похождений. Однако галеон преследовал его с той поры что наяву, что во сне... Глядя на небо, он то и дело краем взгляда задевал разноцветный шар неизвестной природы. От взгляда видение тотчас растворялось, не оставив темного пятна на облаках. Часто шар возникал на фоне солнца, но это было давно. Сегодня, в первое утро без дождя, Бароль снова поймал себя на том, что в ожидании смотрит на небо. Светлело необычайно быстро. Выруб на вершине казался темным наконечником горы, грубым и неуютным на фоне нежно-серых рассветных сумерек. И Бароль с наслаждением любовался бы этим зрелищем, если б не споткнулся о Логана, спящего поперек тропы у кромки леса.

Логан спал крепко, будто всю ночь махал метлой, разгоняя облака, и Бароль, склонившись над ним, уже коснулся костлявого плеча, как вдруг его осенила безумная мысль, словно наваждение. Кровь ударила в голову, и он, не в силах противостоять искушению, вынул из-за пояса хлопушку для спугивания птиц и бахнул изо всех сил прямо над ухом спящего богомола.

– Что ты знаешь о галеоне "Земля", мерзавец, выкладывай все как есть!

От неожиданного испуга Логан подпрыгнул, не вставая на ноги, и вмиг оказался в положении свободного полета, в позе, в которой учат плавать на мелководье сопливых самутийских мальчишек, мечтающих стать мореходами. С той лишь разницей, что воды между Логаном и сушей оказалось маловато для урока плаванья – всего-то струйка, стекшая с подола его развевающегося халата. Зависнув в метре над тропой, он сделал несколько размашистых гребков руками, но приземлился на то же место, не успевшее остыть от его сонного тела. Удар выбил из богомола сон, однако эксперимент принес результаты. Прежде чем Логан осмысленно открыл глаза и гневно уставился на Бароля, он испустил-таки одну сокровенную фразу, за которую богомольный магистрат должен был лишить его титула и языка, а затем сослать на торговые галеры:

– Божественная прика! Спаси меня боги! Божественная прика!

– Как сие понимать, – склонился над ним Бароль, – нам, нечестивым богохульникам? – Логан встал на карачки и попытался отползти в сторону из-под его небесного взгляда. Но взгляд Бароля переместился следом за ним.

– Если ты сделаешь меня заикой, паразит, кто станет за тебя молиться?

– Я сделаю тебя почетным богомолом преисподней, если ты сейчас же не расскажешь мне о "божественной прике".

Логан поглядел на светлеющие небеса – они безнадежно светлели; Логан поглядел на неприступную скалу по имени Бароль, возвышающуюся между ним и вырубом, где несчастного богомола ждали кров, уют, еда, не говоря уже о достойном обществе и любимой работе. Позади Логана простирался дремучий Босианский лес, где его ждали людоеды-босиане да отощавшие потричи, затаившиеся в топях. Там же его ждали ядовитые клещи, зубастые змеи, болотная лихорадка, от которой ноги покрываются кровоточащими язвами. Одним словом, ничего хорошего в Босианских лесах Логана не ожидало. Соревноваться с Баролем в беге ему, тощему коротышке, было смешно, да и шансов на то, что Бароль, побегав за ним по склону, изменит свои намерения, было так же мало, как шансов выжить где бы то ни было, кроме злосчастного выруба, торчащего за спиной Бароля в дымке утреннего тумана.

– Не знаю, – внятно и добросовестно отчеканил Логан, но взгляд Бароля не двинулся с места. – Не знаю, – повторил он еще раз, будто теперь уж точно попал в цель, в самую что ни на есть глубину потаенной совести синеглазого монстра; и засуетился подниматься на гору, но Бароль наступил на подол его халата. – Клянусь! – взмолился Логан. – Сам не знаю, как это у меня получилось такое сказать?!

– Кто молится в божественной прике?

Логан опустил глаза.

– Не знаю. Точно не могу знать.

Глаза Бароля плотоядно блеснули.

– Кому... молятся?

Саим предупреждал дядьку не раз, что на границе Босианского леса с Баролем порой происходят чудеса. Будто звериные духи все разом вселяются в плоть фарианского вельможи и воюют между собой за территорию его души, лишенной высокого небесного покровительства.

– Кому? – повторил Бароль. Логан забормотал невнятное, стараясь высвободить подол халата, как вдруг почувствовал, что намертво прижатый подол вдруг воспарил в невесомости; почувствовал, как ноги оторвались от почвы, а тело, удерживаемое за поясной ремень сильной рукой Бароля, приняло горизонтальное положение и поплыло вниз по склону, вместо того чтобы подниматься домой. Логан держался с достоинством магистра. Изредка дотягиваясь до земли руками, он хватал камни, комья грязи и засовывал их в рот, пока не расперло щеки. Но, как только каменные стены колодца показались в зарослях, чувство собственного достоинства изменило ему. Богомол, не дожидаясь, пока перед ним распахнутся врата смердящей Ингуреи, схватил Бароля за подол и замахал в воздухе голыми пятками.

– Шпаси меня боги! – пронзительно завопил Логан, да так громко, что с кедров полетели шишки. Впрочем, вполне возможно, что это были не шишки, а босианская разведка. Возможно, продержавшись на ветвях всю ночь, разведчики под утро не удержались на ветках от хохота. – Шпаси меня боги! – вопил Логан. – Зачем же так... – изо рта посыпались камешки, бряцая по ступеням колодца. – Разве я стал не нужен тебе? Разве я не усердно за тебя молился? Разве ты сможешь так поступить со мной?! Очнись! Как же так?! Как у такой удивительной женщины, свет ее праху, мог появиться такой ублюдочный правнук? Я имею звание магистра! Ты не смеешь хватать меня за ремень! Ты не можешь... Ты будешь проклят всеми богами, и ни один, слышишь, ни один из них за тебя не заступится!

Бароль открыл отверстие люка, открепил цепь от подножия постамента и обвязал ею голую пятку Логана.

– Сейчас проверим, как боги покровительствуют тебе.

– Бароль! – взвыл Логан. – Будь ты проклят! Что тебе надо? – когда пятка погрузилась в люк, Логан схватился за цепь и чем быстрее Бароль опускал ее вниз, тем проворнее богомол взбирался по ней обратно. Но цепь тяжелела, и вскоре ее конец побрякивал на такой глубине, что у Логана захватило дух.

– Так кому покровительствуют боги? – спросил Бароль.

– Тебе, гаду, – пищал Логан.

– А кому святейший магистрат морочит голову?

– Тебе, бандиту.

– А кто просился в мой выруб? Кто бился лбом о порог и клялся быть откровенным?

– Я, несчастный приканский утопленник.

– Взгляни-ка, – Бароль прекратил раскручивать цепь, прикрыл люк доской, чтобы голова богомола не вынырнула наружу, и посмотрел на небо, – что-то боги не торопятся тебя выручать... – тощий богомол впился пальцами в доску. – Цепь и та кончается, – рявкнул Бароль, – а мое терпение еще короче! – пальцы Логана соскользнули и забренчали по железным кольцам. – Хочешь знать, насколько мое терпение короче, чем твоя жизнь? На один локоть, придурок. Смотри, – он оторвал конец цепи от катушки и побренчал им перед носом Логана. – Вот и все. Не сомневаюсь, что боги смотрят на тебя и диву даются, от какого дурака принимали поклоны.

Но Логан, стиснув зубы, продолжал карабкаться наверх, а тяжелая цепь все сильнее тянула его на дно преисподней. Когда в руках Бароля осталась последняя связка колец, чувство собственного достоинства изменило Логану вновь.

– Что ты хочешь знать, будь ты проклят?!

– Кому, – еще раз повторил Бароль, – кому молились боги на галеоне?

– Нет, нет, ты все не так понял! – зарыдал Логан, и цепь выскользнула на камни, но не успел несчастный богомол икнуть от ужаса, как Бароль прижал ее конец ногой и повторил вопрос:

– Кому молились на галеоне?

Логан сейчас же подтянулся и просунул нос между перекладиной и бортом колодца. Но, увидев, что его жизнь отныне даже не в руках Бароля, а всего лишь под носком его ботинка, чуть не лишился чувств.

– Все! Все, не двигайся, – забормотал он, – только не шевелись. Я... все, что знаю... На галеоне "Земля" родился бог... Только родился их бог... От какой-то небесной силы и нормальной женщины. Не знаю как, я за это не отвечаю. Земля – божественная прика, родина бога. Галеон – папалонская легенда, клянусь! Планета бога, только и всего.

– Какого бога? Фарея? Ангола? Отвечай же...

– Да что тебе отвечать, ты сам знаешь лучше меня. Я же не спрашиваю, откуда ты все знаешь...

– Что-то у меня нога зачесалась от твоей пустой болтовни.

– Только не шевелись, – взмолился Логан, – я все расскажу... что знаю. Все, что хочешь. И то, чего не знаю, расскажу, только стой спокойно. Не надо нервничать.

– Что за бред ты понес?

– Ты сам рассказывал историю. Ты знаешь, почему я не позволил тебе закончить рассказ, – Логан осторожно подтянулся выше, и его лысая макушка поравнялась с ботинком Бароля. – Никто из смертных тварей не должен произносить его имя, а с твоего паршивого языка оно непременно слетит.

– Чье имя, Логан?

– Знаешь, что натворил Ингур, чтобы отомстить анголейцам? Он рассказал своим тварям все. О том, что Альба – могила бога, альбианский пантеон – шайка убийц, и пока им поклоняется хоть одна тварь – на планете покоя не будет.

– С чего ты взял, что я знаю об этом? – удивился Бароль. – Я сочинил эту историю для тебя и понятия не имел, как она закончится.

– Боги!!! – взвыл Логан, и эхо унесло вой на глубину преисподней. – Клянусь, я отрежу свой длинный язык... как только освободятся руки. Я старый, никчемный, жалкий болтун, не достойный ни милости, ни сострадания. Я... – Логан запнулся, увидев, что Бароля распирает от хохота, а кольцо цепи медленно выползает из-под его ноги. – Сколько там?.. – спросил он полушепотом, покосившись на башмак, как на последнюю милость богов.

– Три кольца, – ответил Бароль, – и вся преисподняя в твоем распоряжении.

– Вот оно как, – прошептал богомол, – отчего ж она так коротка, жизнь моя праведная? – он готов был прочесть молитву прощания, но лицо Бароля в один миг стало серьезным и сосредоточенным.

– Излагай сначала и по порядку, как на коллегии магистрата. Что-то я ничего не уразумел. Где чья колыбель? Где чья могила?

– Хорошо, – воспрянул духом Логан, – только стой и не двигайся. На нашей планете убили бога, того самого, которого ингурейцы считали истинным божеством. Убили, замуровали в камень и написали имя.

– Кто убил?

– Кто-то из пантеона. Не важно. Эта могила – начало координат. Никто из нас не может приблизиться к ней...

– Короче...

– Короче некуда, – захныкал Логан, – я тебе не сказку сочиняю. Это история цивилизации.

– Ладно, что с богом?

– Богом-отцом?

– А что, еще и дети были?

– Бог-сын, в честь него назвали планету, на которой убили отца...

– Альба?

– Его они тоже убили.

– Кто?

– Наш пантеон несчастный, откуда я знаю кто? Они все покрывают друг друга.

– За что сына-то?

– Откуда я знаю? – завыл Логан. – Так вышло. Неужели ты думаешь, что они признаются?

– А отца за что?

– А...а! Бароль, подними меня. Он был стар, слаб, немощный старик...

– Постой, откуда у мертвого бога мог появиться сын? По каким таким законам мироздания?

– По недоразумению, – вопил Логан, наблюдая, как из-под башмака Бароля медленно, но целеустремленно выползает следующее звено цепи, – так случилось! В том-то и пакость ситуации, что он не должен был появиться, но эти женщины! О! Ты не знаешь, на что они способны! Короче, его прикончили, а теперь боятся могилы.

– Чьей могилы?

– Отца! Отца! Я говорил тебе, тупица, а...

– А сына?

– При чем тут сын?

– Где сына-то похоронили?

– Не знаю, он убежал от них...

– Мертвый? – улыбнулся Бароль. – Ай да сын!

– Не знаю, – простонал Логан.

– Угнал галеон и был таков?

– Не знаю, твоей прабабке тоже всю жизнь мерещились галеоны.

– Что значит мерещились? – он вынул из люка насмерть запуганного богомола. – Ну и бред же ты нес. Моли богов, чтобы я хоть что-нибудь понял.

Логан без сил упал на камни колодца и возблагодарил небо, а Бароль тем временем сматывал цепь, пытаясь восстановить в памяти все предсмертные откровения богомола.

– Бог-отец, – рассуждал Бароль, – бог-сын... Дух возмездия, довлеющий над пантеоном убийц. – Он потряс Логана за плече. – Неужели это так просто, убить бога? – но Логан бормотал молитву, и Бароль, вытерев лопухом окровавленные ладони, взвалил его на спину и понес в выруб. – Бог-отец, – повторял он, пытаясь уловить в этом хоть чуточку здравого смысла, – бог-сын... хоть этих прикончили. Мне заботы меньше. Нет чтобы и остальные между собой передрались. А? Логан? Слабо богов перессорить?

Логан неожиданно пришел в себя, обвел мутным взглядом удаляющийся пейзаж Босианского леса и хлопнул Бароля по плечу.

– Я член коллегии магистрата. Не смей богохульствовать, когда сидишь со мной на одном верблюде.

– Мокрое место осталось от твоего магистрата. Сколько раз тебе говорил... Зачем меня разыскивал?

– О боги!!! – Логан вздохнул и повис на спине мучителя. – Они говорили со мной! Сам Фарей говорил со мной языком ветра.

– Слышал я, как ты голосил. Не давал ветру слова вставить. Что же сказал Фарей такого, что заставило тебя выскочить в ночь из молельни?

– Он послал меня за тобой. Увидишь, боги по-прежнему к нам благосклонны.

– Как базарные торговцы рыбного дня – так и норовят всунуть тухлятину подороже. Ты не спросил, что они хотят от меня взамен? – но Логан в ответ лишь беззвучно шевелил губами, проклиная тот день и час, когда запер на засов свою старую добрую прику.

УЧЕБНИК

ОСНОВЫ ФАКТУРОЛОГИИ

Биологический парадокс Естества

Эта глава в контексте каких бы то ни было парадоксов вообще не имеет права существовать. К парадоксам вообще следовало бы относиться сдержанно. Но биопарадокс относится к такого рода недоразумениям, которые способны перечеркнуть любую гипотезу. Примечательно, что этот парадокс не имеет ни конкретного авторства, ни пространственно-хронологической координаты. Вроде бы до него докопались инженеры-технологи, одни из тех буйных интеллектуалов, которые в свое время охотно баловались с ИЗИ-включением. Но если макровключения, с божьей помощью, вовремя удалось свернуть, то микровключением биотехнологи владели досконально и манипулировали им без помутнений совести. Все события, очевидно, относятся к дофактурологической эпохе истории Ареала; к тем благословенным временам, когда молодая цивилизация еще только начинала упиваться своими беспредельными техническими возможностями.

Проблема так называемой "искусственной сборки" полноценного гуманоида разрешима на уровне развитой фактуры. На уровне Ареала с этим вообще проблем нет, кроме одной-единственной – зачем это делать? Допустим, ради творческого самовыражения можно собрать полный конструктор по молекулярным цепям, вплоть до мозга. Не клонировать, не спровоцировать, не синтезировать из подручных материалов, как это сделали аритаборцы, изваяв свое "диво" из различного сорта стекла; именно сделать, что называется, с полным авторским правом творца. Видимо, биоинженеры, создавая ИНИ-аппаратуру различного назначения, нет-нет да и развлекались подобными опытами. И все было хорошо, за одним маленьким исключением: простейший аппарат с "двумя извилинами" довести до микрополярного включения оказывалось на несколько порядков проще, нежели само воплощение совершенства – стопроцентного гуманоида с его стопроцентно гуманоидным складом интеллекта. Думаю, это обстоятельство заставило исследователей серьезнее сосредоточиться на проблеме. Чудо-гуманоид жил, функционировал, не имел ни единого дефекта, напротив, являл собой образец здоровья и здравомыслия; его мозг был способен решать те же самые задачи, что решали его естественные прототипы. По всем законам биоинженерии, субстанция личности должна была образоваться сама собой, но ее приходилась в буквальном смысле "вкручивать болтами", потому что эта самая координата "Я" в окружающем мире по природе напрочь отсутствовала. Гуманоид искусственной сборки имел явное психическое расстройство – не осознавал подобающим образом такой элементарной вещи, как существование самого себя. Удивленные экспериментаторы создавали один образец за другим, проверяли и перепроверяли свою работу, пока среди них не обнаружился растяпа, который, собственно, решил головоломку. И сделал это до смешного просто, а именно – допустил ошибку. Какую – сложно сказать теперь, да и не важно. Как только мистер "идеальное совершенство" получил свой маленький заводской дефект, субстанция личности вцепилась в него, как голодная пиявка.

Небольшое лирическое отступление: вы когда-нибудь замечали, что вещи с изъяном служат дольше? То есть небольшая щербинка на чашке – почти гарантия, что эта чашка будет жить вечно, и, напротив, идеальная вещь имеет свойство выпасть из рук при каждом удобном случае; ипохондрики живут дольше; средней паршивости специалисты чаще достигают вершин карьеры, нежели ярко выраженный талант, ну и так далее.

Не знаю, как это соотносится с темой главы. Знаю лишь, что все экспериментальные проверки дали один и тот же результат – идеальное совершенство безжизненно; малейшее отклонение от него – дает некий стимулирующий толчок, возможно, к тому же самому совершенству, может, к чему-то более привлекательному, – биопарадокс заключается не в этом. Суть его в том, что биологический организм с точки зрения Естества вдруг оказался недоказуемым. Никакими логическими выкладками невозможно привести молекулярный конструктор в жизнеспособное состояние одним лишь природным, естественным методом. Существует четкий набор ошибок, которые Естество не совершит никогда, ни за что, ни при каких метаморфозах мутаций, иначе это самое Естество не имело бы ни малейшего шанса на существование самого себя. Напротив, эти самые ошибки творца, которые, по мнению авторов теории, привели к образованию интеллекта (разума), типичны для некой производной субстанции по отношению к Естеству, ибо субстанция личности есть не что иное, как реакция физической природы на дефект, точку дисгармонии внутри себя.

Можно сказать так: искусственное происхождение гуманоида доказать проще. А вот степень его вторичности под большим вопросом. Порождение ли это Искусства, Вторичного Искусства или Третичного... никому не понятно. И фактурологи в эти дебри предпочитают не погружаться, поскольку их интересы сосредоточены в иных плоскостях. В тех же плоскостях находится и сюжет учебника, поэтому в следующей главе будет рассмотрен экстрамутагенез и гарвалистика – то, что непосредственно относится к каждому мыслящему существу, при этом не является мировоззренческим парадоксом.

Глава 7

– Все наверх! – звал Саим, проносясь, как смерч, по верандам выруба. – Все в прику! – Бароль, запершись в писарне, лихорадочно сортировал карты на две кучи. В первую летело все, что фарианские вельможи времен Андроля Мудрого успели изрисовать остроумными пометками, как то: обозначить Старую Прику центром вселенной или разлиновать координатную сетку, переместив исходную точку отсчета в новые земли. Во вторую кучу попадали папалонские оригиналы, в которых координаты отсутствовали, а гипотетический центр вселенной объявлялся величиной таинственно-неопределенной. – Тебя это тоже касается, – крикнул Саим в пробоину жалюзи, – посмотри на небо...

И впрямь, столько света обитатели выруба не помнили с давних лет. Казалось, облачная пелена над горой стала тонкой, ровной и светлой, как полотно папируса, от горизонта до горизонта; она была настолько непривычна для глаз, что казалась обманом.

Когда Бароль поднялся на деревянный настил верхней площади, фариане уже сидели на перилах в ожидании чуда; один Гарфизиус возился на полу, расчерчивая на досках одному ему понятные астрономические узоры. Логан, удалившись в молельню, протяжно завывал хвалу небесам, успокоительную для соплеменников и необременительную для богов, проще говоря, разминал глотку.

– Полдень, – сказал Бароль.

– Полдень, – согласился Гарфизиус, вколачивая в щель трезубую линейку.

– Солнце должно быть в зените!

– Должно, – подтвердил астроном.

– И где ж оно, чтоб ему лопнуть?

Гарфизиус виновато попятился от чертежа, будто почувствовал вину за светило, что позволило себе отлучиться без уважительной причины, но на всякий случай встряхнул секундомер до нулевой отметки.

– Вон там! – закричал рыжий математик и указал на север. В тот же момент свет залепил Баролю глаза, и восторженная фигура Олли растворилась на фоне солнца. Тени поползли по веранде вслед за улетающим облаком, и Бароль не успел разглядеть ничего, кроме сочных черных полос.

– Не затеняйте карту, – попросил Гарфизиус и припал с секундомером к точке, в которой трезубая линейка указывала на деления шкалы.

Олли упал с перил и бросился к запертой двери молельной будки, где Логан, узрев пятно света на полу молельни, залился едким богомольным фальцетом.

– Что? – спросил Бароль, но Гарфизиус замер над тенью, изредка поглядывая на секундомер.

– Хоть бы Логан не охрип, – шептал Олли, – хоть бы продержался еще немного... Но тучи набежали на солнце раньше, чем богомол напелся вдоволь. Саим даже постучал в стену молельни, чтобы тот не надрывался зря. Прежнее обреченное уныние вернулось на вершину горы, а солнечные блики сбежали вниз по южному склону.

– Так что? – Бароль присел на корточки возле распластавшегося у чертежа астронома.

– Я могу попробовать нарисовать солнечную галерею... Я постараюсь сделать схему...

– Нечего пробовать! – гаркнул Бароль. – Иди и рисуй, да только попробуй не постараться!

Гарфизиус едва успел вырвать из пола свой измерительный инструмент, как его тут же сдуло с веранды. Похоже, он не воспользовался лестницей лишь потому, что на пути к ней возвышалась грозная фигура Бароля.

– Ты это видел? – кричал Логан из полумрака молельной. – Не говори потом, что не видел, что боги забыли тебя!

Взгляд Бароля сделался мрачнее грозовой тучи, а рука потянулась к поясному футляру, где могла находиться либо малая подзорная труба, либо большая дубина, полированная о спины босиан. В любом случае, богомол успел захлопнуть дверь и забаррикадироваться, прежде чем Бароль сделал первый шаг в его сторону.

– Нам лучше спуститься вниз, – сказал Саим и подтолкнул Янцу в сторону лестницы.

– А что? Что такое произошло? – недоумевала она.

– Гроза начинается, сматываться пора.

За ними неохотно потянулись остальные умиротворенные наблюдатели, которым оказался не чужд инстинкт самосохранения. Покидая веранду последним, Фальк еще раз с надеждой и тоской посмотрел на небо.

– Бедняга Логан, – вздохнул он, – ночью ему влетело, в полдень ему влетит, к вечеру от него одни подштанники останутся...

– Выходи, – приказал богомолу Бароль и стукнул ногой по дверце молельни, отчего доски, любовно и тщательно подогнанные Фальком, зловеще хрустнули, – выходи по-хорошему. – Логан не издал ни шороха, ни писка. – Ты видел их милость, гадкий попрошайка, ты знаешь, что от такой милости мы все скоро окажемся на дне океана. Или от подхал