ирина ванка          

фантастические тетради

• пятая тетрадь

янтарный ковчег

УЧЕБНИК

ТЕОРИЯ АНТИГРАВИТАНТОВ

Симуляторы. Автодинамическая координата (АДК)

Первым упоминанием об антигравитантах в истории Земли была медуза Горгона. Может быть, василиск и ему подобные твари, способные превращать в камень живую плоть. Удивительная вещь мифология, если она хоть на четверть писана с реальных прототипов, то, похоже, Земля, задолго до истории человеческой цивилизации, претерпела чрезвычайно редкий природный катаклизм, связанный с пространственно-временной деформацией, и по истечении срока снова в него угодит. Похоже, в зоне "наша-Галактика" аномалии подобного рода заложены самим проектом, и, ей-богу, иногда становится страшно погружаться в дебри глобальной истории человечества.

Откуда, спрашивается, берутся такие Горгоны и каким образом действуют? Смелые ученые умы напрягаются, решая проблему: как можно путешествовать во времени, при этом не нарушая причинно-следственную связь; бессовестная медуза, ни секунды не задумываясь, берет и нарушает. И не одна. Причинно-следственные связи в нашей пространственно-временной функции (ПВf) нарушались неоднократно, где попало и кем попало. Проще сказать, что в теории антигравитантов таких понятий, как "причина" и "следствие", не существует вообще. Некто Горгона и некто Персей – вот и все реалии изучаемого феномена. Просто Горгона младше Персея на один миллион лет, и, если функция не делает петлю, а контакт происходит, – не сложно догадаться, что от античного героя остаются в лучшем случае минеральные отложения в виде булыжника. Но мифология умалчивает о двух существенных вещах: во-первых, взгляд Персея столь же опасен для Горгоны, поскольку от нее в этом случае не останется вообще ничего. Все зависит от того, завернулась ли петля и каким образом завернулась; во-вторых, подобные метаморфозы пространственно-временной структуры не возникают просто так из ничего. А если нечто подобное имеет место, то имеет и мораль: не надо трогать руками неизвестное животное.

Но если очень хочется – тогда совсем другое дело. В целях научного эксперимента иногда бывает полезно натворить глупостей. Для науки, но не для экспериментатора. Вторым упоминанием об антигравитантах в истории Земли была теория Эйнштейна. Но мифология человечества, в отличие от науки, обладает одной бесспорной добродетелью – отсутствием комплекса неполноценности перед скептически настроенным общественным мнением. Если даже Эйнштейн испугался собственного открытия, что уж говорить о его здравомыслящих коллегах?

Симулятор антигравитанта, можно сказать, понятие относительное. То же самое можно сказать и о самом антигравитанте (АГ) и обо всех прочих понятиях и аксиомах описываемой теории. Он определяется как совокупность антигравитационных процессов и проявлений, не оказывающих деформационного воздействия на пространственно-временную функцию реального времени. Но нам это сейчас как ежу законы термодинамики. Приведу в пример классический эксперимент с двумя часами: одни лежали дома, другие ехали в поезде. Время в системе пространства ничуть не деформировалось от того, что одни часы начали отставать, – это элементарный опыт с симулятором. Персей напал на медузу, отрубил ей голову, спрятал в мешок. Хорошо еще, что не устроил голове ознакомительную экскурсию по античному Средиземноморью, потому что история человечества после такого вояжа наверняка развивалась бы иначе, – это был рискованный опыт с симулятором. Эйнштейн начал заворачивать "временную петлю" – это был грамотный и многообещающий опыт... Баловство начинающих навигаторов с перегрузками скоростей, мертвые петли, в которых может пропасть летательный аппарат... Иной раз юная особь, возомнившая себя виртуозом навигации, способна завернуть такую пространственную геометрию, что корабль столкнется сам с собой, – тот же самый симулятор, только с печальны итогом. Но каждый из них вправе считать себя агравитанавтом.

Классический симулятор – Часы Хаброна. Но раз уж мы начинаем теорию антигравитантов и ничего, кроме сплошных симуляторов, под рукой не имеем, самое время ввести первое основополагающее понятие, равнозначительное как для игры, так и для решения серьезных проблем. Понятие универсальное – как суть всего сущего. Речь идет об АВТОДИНАМИЧЕСКОЙ КООРДИНАТЕ (АДК) как свойстве субстанции личности привязываться к автодинамике физических структур (АДФС). АДК проще было бы называть пространственной координатой субстанции личности во временном потоке (или же ее временной координатой в системе пространства). В агравиталистике это индивидуальная точка отсчета. Но если геометрический ноль в системе координат, по определению, статичен, то личностная АДК мобильна. Это к тому, что, изучая !-науки, "чердак" надо придерживать.

Раскачивать АДК опасно в принципе, даже если она не входит в зону действия агравитанта. И, возвращаясь к Часам Хаброна, замечу, что этот симулятор сдвинул АДК не только непосредственным жертвам эксперимента, но также многим сторонним наблюдателям.

На первый взгляд чего проще – найти способ искусственно "закрепить" АДК, и можно не бояться расстройства психики. Но это в корне неверный подход. Во-первых, АДК, так или иначе, чуток "плавает" у каждого разумного микрополярного носителя и это нормально; во-вторых, амплитуда такой мобильности имеет прямую зависимость от качества "включения", попросту от интеллекта: у развитого существа АДК оказывается гораздо подвижнее, нежели у дебила. Главное, не переборщить. И, наконец, не что иное, как подвижность АДК, является первой страховкой на антигравитантах, предусмотренной Естеством, наверно, от большой родительской любви к своим творениям.

Вот несколько примеров: болф, заходя в скоростную петлю, получает так называемое самоопережение – образует как бы две субстанции. Впереди – АДК-дублер – "оттянутая" скоростью автокоордината; чуть позади – непосредственный объект. При аварии первой не поздоровится АДК, а навигатор будет иметь возможность предотвратить неприятность – вот такая тенденция Естества поддержать родное чадо при первых шагах в неизведанное.

Инфоинженерные службы давно заметили, что сигналы по каналам связи тоже идут с дублером. Некоторый отрыв, хоть и совершенно небольшой, наверняка уже есть и в наших спутниковых каналах связи. Люди с более подвижной АДК имеют свойство содрогнуться от взрыва за доли секунды до того, как его услышат. Да что там... принцип работы АПС-фактора напрямую связан с мобильностью АДК.

На этом "принципе опережения" работает масса технологий Ареала и совершенно не стесняется признаться в том, что эксплуатирует симулятор АГ! давно и конкретно только благодаря свойствам АДК.

Носителем АДК, между прочим, является не только субстанция личности. Агравитационная координата присутствует в любой системе: от корпуса космического корабля до камня на дне океана. Природа еще никому не отказала в свойстве привязываться к времени и пространству. С него и мы начнем изучение одной из самых "убойных" теорий, известных Ареалу. Хотя, несомненно, грамотнее было бы разгоняться от общей агравитационной картины мира. Но человечество почему-то с трудом принимает обобщенные постулаты, уж больно невтерпеж схватить за руль "машину времени" и выжать газ до упора. Именно так мы поступим в следующей главе, чтобы понять смысл этой конструкции, пробить дно педалью акселератора, а заодно раз и навсегда отвратить романтиков от вождения эфемерного транспорта в состоянии интеллектуального экстаза; чтобы научиться видеть ситуацию шире, чем позволяет лобовое стекло, даже если впереди прекрасные виды нашего далекого будущего.

Глава 1

Такого позора Мидиан предвидеть не мог. Такой позор перехлестывал границы допустимого снисхождения к самому себе и сеял ужас в некогда благодатные перспективы молодого интеллектуала. Вторую лекцию подряд он сидел как отмороженный и не понимал ни слова... с ощущением, что сильно поторопился, переступив порог аудитории. Нормальному человеку здесь делать было нечего, и курс мировоззренческой эфологии не имел ничего общего с его собственной логикой здравого смысла, как и все прочие науки несуразных гуманитариев, отбившихся от ортодокса... Аудитория давила на него всей массой замкнутого пространства. Сегодня, как и вчера, за лекторским пультом работал собственнолично Эф, творец и учитель, монстр просвещенного мироздания, пробившийся сквозь тернии научного примитивизма к самому пику своей скандальной популярности.

Еще пару лет назад увидеть профессора Эфа вот так, живьем, Мидиан и думать не смел. Ему, как каждому рядом сидящему брату по разуму, пришлось положить немало труда на один лишь допуск в гуманитарный сектор университета и пройти тесты, от которых без помощи медицины оправиться невозможно. Может быть, поэтому легендарный Эф выглядел теперь гораздо мельче и моложе своего лучезарного образа на демонстрационных агитках для желающих приобщиться к основам эфологических дисциплин. Профессор казался чересчур живым и возбужденным оттого, что бегал вокруг демонстрационного стола, размахивая руками, с неистовой скоростью вычерчивая трехмерные графики, выкрикивая фразы, не переводимые ни на один из известных миру языков. И это был всего лишь процесс разъяснения абонементным слушателям основы образования фонетических констант в ранних социогенных биофактурах.

На всякий случай Мидиан заглянул в справочник абонемента. Точно, "Формирование фонетических констант биосоциума..." Сферический купол аудитории снова придавил его к душному креслу.

В тестовой лаборатории университета Мидиана сначала напугали, объяснив, что специфический язык эфологии профессор придумал сам, поправ классические каноны, так как ни в одном из существующих языков не нашлось адекватных терминов. Но затем успокоили: слушатель с высоким интеллектуальным коэффициентом должен был без труда "включиться" в язык в течение часа занятий. Мидиан сидел в аудитории пятый час кряду. Вчера он сидел в этой же аудитории около шести часов с переменным впадением в панику, а главное – с тем же самым нулевым результатом. Вокруг него сидели такие же шизофренические оптимисты, но, в отличие от Мидиана, ничуть не тяготились происходящим. Напротив, то и дело кивали и закатывали глаза, что означало безусловное согласие с выводами учителя. Еще позавчера Мидиан был уверен, что станет одним из них, но теперь не смел взглянуть на однокурсников во время перерыва.

На изуверские тесты гуманитариев он шел уверенно и спокойно. Еще до поступления в университет его интеллектуальный показатель намного превышал стандарт, а по окончании... он имел все основания причислить себя к элитной категории. Он находил свое имя в самых привилегированных профессиональных каталогах, а это для технаря уже немалая честь. По окончании практики его уровень можно было назвать отменным. Консультант-эфолог, оценив это, освободил его от нудных собеседований, молча оформил счет за лекционный пропуск и деликатно напомнил, что проносить в аудиторию любого сорта записывающую аппаратуру категорически запрещено. Поэтому исключительные интеллектуалы, а следовательно, бессовестные хитрецы подвергаются в этом смысле дополнительному контролю.

И впрямь, на нижнем уровне аудиторной башни Мидиана ждал лифт с биоконтролером. Последний раз такое чудо скрытого шпионажа он видел в испытательных модулях завода, производящего оборудование для телескопов. Тамошний контролер фильтровал визитеров с "опасным" спектром мозгового излучения. Здешний биолифт отключал нейрочипы и выглядел куда более зловещим. "А что если эта дрянь, не найдя чипов, отключила мозги, – думал Мидиан, – в частности зону языкового контроля?" Но тем не менее осознавал, что его проблема отнюдь не в лифте, даже не в языке эфологии. Просто все происходящее начинало казаться гипнотической мистерией, профанацией науки на самом высоком уровне мошеннического мастерства. Не исключено, что предки его величества Эфа происходили из бандитского клана иллюзионистов, жадных охотников за славой и шальными деньгами.

Мидиан тайком посматривал на часы. Еще трое суток он пробудет на Пампироне и, вероятно, больше никогда сюда не вернется. За это время непременно надо было успеть взглянуть на реликтовый заповедник – единственный в обитаемой Галактике естественный зеленый пояс, расположенный на экваторе планеты. Надо было дождаться сумерек, двинуться вслед за солнцем... Мидиан закрыл глаза от удовольствия, словно увидел наяву, как сросшиеся кроны пампиронских сосен испаряют изумрудную влагу в сумерки вечернего неба. Мечты уже уносили его прочь, но неожиданно понятая фраза в момент вернула на место: "Зачем вы здесь торчите второй день, уважаемый?.. Вы же ни слова не понимаете!"

Впервые Мидиан воспринял мысль, выраженную лектором ясно и недвусмысленно, но не сразу понял, что сказанное относилось к его задумчивой персоне. Слушатели стали поворачивать головы в его сторону. Лекция прервалась, и он, не до конца понимая, что же, собственно, происходит, обнаружил на себе вопросительный взгляд профессора.

– Надеюсь, друг мой, я обращаюсь к вам на доступном языке?

Мидиан поднялся с кресла, чтобы рассеять сомнения. Этот язык был не просто доступным, он был родным, унаследованным от отца. Язык, сформированный в долгих перелетах узким кругом профессиональных астрономов, который должен быть чужд по сути и отвратителен по звучанию аналитику-демагогу.

– Для всех любопытных, – продолжил свою мысль профессор, – есть краткий курс с подробным переводом. Его можно заказать через диспетчерскую службу университета. Если такие, как вы, начнут посещать тематический абонемент, здесь места не останется для истинных адептов науки.

– Мне необходима ваша наука, – ответил Мидиан. – Поверьте, я здесь не из праздного любопытства.

– Необходима? – удивился Эф. – С каких это пор моя наука стала необходимой? Может быть, вы и в третий раз намерены сюда прийти?

– Если вы не против...

– Вот как! – профессор обернулся к незаконченному чертежу, висящему на панораме стола, и после недолгой паузы начал нервно удалять с него лишние детали. – Присядьте. Не торчите, словно дозорная вышка. После лекции подойдите ко мне.

Взгляды слушателей стали возвращаться к панораме. "Спросить бы у них, – думал Мидиан, – что означает такой ангажемент?" Высшая честь, которую "светило" эфологии способен оказать рядовому студенту, это призвать его к столу ассистировать во время построения графиков. Но о чести оказаться у стола после занятий Мидиан узнал впервые и еще раз взглянул на часы.

Сферическое помещение класса располагалось в верхнем секторе лифтовой башни. На башню был нанизан десяток таких же сфер, и, если во всех аудиториях занятия заканчивались одновременно, у порогов лифта образовывалась невероятная давка. Эта архитектурная проблема не касалась только студентов Эфа, которые всегда расходились последними, засиживаясь возле своего кумира. К тому времени уже освобождались все туннельные коммуникации, университетский город замирал в спячке, и слушатели быстро добирались до апартаментов.

– Подойдите сюда, – окликнул профессор последнего зазевавшегося в аудитории студента, – не бойтесь. У меня к вам конфиденциальный вопрос. Не захотите отвечать – настаивать не буду.

Мидиан спустился с верхнего яруса к опустевшей панораме стола. Вблизи Эф казался еще моложе. Возраст существа его расы от сорока до восьмидесяти определить было невозможно. Но учителю, по самым небрежным подсчетам, давно перевалило за сто.

– Скажите же, наконец, какая необходимость могла привлечь к моей науке твердолобого технаря?

– Дело не в науке, – ответил Мидиан, и профессор, заранее уверенный в ответе на любой вопрос, удивленно приподнял брови. – Меня интересует язык. Точнее, ваша способность строить язык на принципиально новом категориальном аппарате так, что он понятен без адаптации.

– Вы программист?

– Не совсем.

– Ваша работа пересекается с инфолингвистикой?

– Я астроном.

– Да что вы говорите! – черные брови Эфа приподнялись еще выше. – Впервые вижу в своей аудитории астронома.

– По правде сказать, я больше рассчитывал на ваших учеников, – признался Мидиан. – Мне нужен кто-то, способный быстро включаться в незнакомые языки и делать грамотный перевод. Как видите, я такой способностью не обладаю.

– О какого рода языках идет речь?

– Я планирую экспедицию на Альбу.

– На Альбу? Погодите-ка... Могу ли я узнать, в чем смысл такой экспедиции? Мифологическая аура, безусловно, притягательна. Как обыватель, я могу вас понять, но мы с вами ученые люди... Мы говорим об одной и той же планете? Которая исчезла с незапамятных времен?

– И вот появилась.

– Не может быть! – воскликнул профессор, по привычке развернувшись к пустым креслам аудитории. – Хоть, впрочем, вам виднее. Кажется, это система Прото-Мигратория... Малый радиус внешнего кольца...

– Пос-Миграторий, – улыбнулся Мидиан, – координату можете не вспоминать, она не стабильна, но я уже удивлен вашей эрудицией.

– Бросьте... – смутился профессор, – каждый образованный человек такие вещи помнит со школы. – Он подхватил Мидиана за локоть и сопроводил до своего профессорского дивана. – Присядьте-ка, мой юный мечтатель, и расскажите-ка мне, старому агорофобу, почему вам не дают покоя легенды древних каранайцев? И причем здесь, в частности, мои ученики?

– На Альбе обнаружились неизвестные формы жизни. Предполагаю, что разумные, – объяснил Мидиан, устраиваясь напротив магистра наук, словно его собеседником был заурядный сетевой монитор. – Я намерен сделать высадку на грунт. На всякий случай хотелось бы иметь переводчика.

Профессор замолчал. Сначала он внимательно рассмотрел Мидиана. Потом с тем же интересом обшарил взглядом матовый пузырь панорамы, который видел ежедневно не первый десяток лет; с тем же пристрастием он изучил сумеречный свод потолка и даже пощупал пальцем накачанную теплым газом обивку дивана.

– Вы где, простите, остановились? То есть имеете ли вы место в пампиронских трущобах, где можно отдохнуть, предавшись уединению?

– Да, я устроился. Спасибо.

– Мне нужно время на осмысление. Не исключено, что смогу порекомендовать вам кого-то, разумеется, из числа лучших учеников. Но даже не знаю, прилично ли с моей стороны предложить вам встретиться в следующий раз где-нибудь на нейтральной территории? Вы уже наблюдали экваториальный биопарк?

– Как раз собирался, но не уверен, что получу свободный пропуск.

– Да что за проблема, – махнул рукой Эф, – завтра я получу для вас любые пропуска, в каждую дыру планеты. Только сделайте так, чтоб я не искал вас по связи. К примеру, на пятом уровне есть вход в экспресс-кольцо туннеля. Вам не вредят скоростные лифты?

– У меня машина.

– Здесь?

– Она на парковочном воротнике, прямо под вашей аудиторией.

– Можно взглянуть?

– Пожалуйста.

Эф подтянул к себе пульт панорамы и высветил внешний обзор, словно со школьных лет не видел такого чуда: настоящая машина, случайно залетевшая на пустую аудиторную парковку. Обзор показал ее в трех ракурсах, слепую "каплю" в ядовито красной оболочке, точь-в-точь реликтовая букашка.

– Серьезный аппарат, – пришел к выводу Эф, – такая штука способна совершать системные рейсы?

– В принципе, да... – удивился Мидиан, – но вряд ли это нужно. Обычный челнок на световом двигателе в планетарных системах выгоднее.

– Но вы прибыли на Пампирон в этой "крошке"?

– Она базовая.

– То есть вы хотите сказать, что база осталась на орбите?

Мидиан удивился еще больше: уж не думает ли профессор, что я собрался за пределы галактики на маневровом челноке с пятью посадочными местами?

– Войдите в мое положение, – объяснялся Эф, – мне предстоит рекомендовать вас, а я не имею представления даже о технических возможностях предстоящей экспедиции.

– Эта машина из комплекта астрономической базы, – доложил Мидиан, – предназначена для внешнего ремонта. База на стационаре в рабочем режиме. Никакого отношения к транспорту не имеет. На орбите Пампирона только скоростной модуль, но для полета к Альбе я приобрел совершенно иную технику. Что вам еще интересно?

– Все, – профессор погасил панораму, – мне интересно все, что касается вашей авантюрной затеи в мельчайших деталях... Завтра вы полюбуетесь рассветом в экваториальной зоне. Точное время встречи я сообщу в машину. Вы увидите издалека три трубы на приемнике старого космопорта.

– Трезубец, – уточнил Мидиан.

– Вот, мимо не пролетите. Пока эту достопримечательность не пустили на вторсырье, там всегда полно парковочных мест. Если здешний климат вам не вредит, оставайтесь снаружи.

Профессор стремительно направился к лифту, а Мидиан, оставшись в пустом классе, все еще старался понять, зачем известному ученому понадобился детальный анализ авантюрной затеи, не имеющей никакого отношения к абстрактным наукам.

УЧЕБНИК

ТЕОРИЯ АНТИГРАВИТАНТОВ

Мертвая петля навигатора. ("Цветок ириса")

Общая, глобальная, даже примитивно осмысленная теория АГ! имеет чудовищный по своим масштабам категориальный аппарат. Допускает употребление любых понятий, кроме элементарных, казалось бы, жизненно необходимых. Попробуйте отыскать здесь определение скорости – из этой затеи ничего не выйдет, разве что полное фиаско. Может, мы не так думаем? Может, логика человечества принципиально не совместима с метафизикой прочего мироздания? Как хотелось бы осмыслить понятие "скорость" с точки видения перспективных наук Ареала. Однако все, что можно обнаружить среди описания ранних симуляторов, это пример "...неудачной попытки практического решения проблемы АГ! за счет скоростных деформаций системы". Там же отыскался термин "скоростной симулятор", который следующее поколение агравиталистов обругало по-всякому, а почему? Потому, что стыдно ломать дверь, когда есть возможность воспользоваться отмычкой. Потому, что все когда-то любили помечтать больше, чем подумать. Потому, что интеллектуальная возможность изобретения скоростного симулятора вызревает уже в поздней фактуре, а после включения в Ареал эти опыты сдаются в архив под названием "Иллюзорное построение субпространства экстрамутагеналами, не имеющими понятия о природе пространства как такового".

Следующее поколение "экстрамутагеналов" приступает с новым упорством к изучению иллюзорных свойств несуществующих скоростей. Начиная с "цветка ириса" – знака доблести первых навигаторов Ареала, который имеет свойство увядать по мере развития технического прогресса. Впрочем, на ирис растение-прототип похоже чисто визуально: те же цветовые оттенки, та же форма, но, если разбираться с точки зрения ботаники, это скорее родственник кактуса. В отличие от земного аналога, эта штука росла в воде, на родине одного из отцов-основателей первых навигаторских школ. Боюсь, от той планеты ничего не осталось, но очертание синего цветка на панели жилета, как депутатский значок, говорило о том, что перед вами не какой-то там заурядный "юзер", а самый настоящий навигатор; в крайнем случае, курсант, выполнивший тест первого уровня допуска к управлению новейшими типами скоростных кораблей. В те времена только начиналась сеть КМ-транзитов, только вводились в практику полеты на предельных скоростях. "Цветок ириса" на жилете разрешал самостоятельные манипуляции на программируемых кораблях.

Современные навигаторы помнят и чтят традиции, но символикой не злоупотребляют. Эка невидаль – пройти мертвую петлю. Нынешний летательный аппарат справится с ней и без пилота. В те времена техника была не столь совершенна, навигаторская школа имела один уровень и курсанты проходили петлю вручную, на реакции и интуиции, с немалым риском для жизни. В анналах полетного мастерства мертвая петля считается первой фигурой высшего пилотажа.

Рассмотрим рисунок: корабль начинает разгон по принципу классической механики. На траектории ОА эта механика может себе позволить оставаться классической, поскольку пространственно-временная координата меняется пропорционально увеличению скорости. При форсировании скорости на участке ОВ наблюдается замедление, которое в нынешней физике уже не является парадоксом. Возможно, на отрезке ОС находится световой барьер, который категорически не желает преодолеть ученый менталитет и совершенно правильно делает, потому что замедление времени при наращивании скоростей не может происходить бесконечно. При достижении отметки С корабль неизбежно попадает в так называемую "макролоргическую катушку" и при дальнейшем форсировании скорости начинает "пожирать" время, затраченное на разгон. Здесь надо уточнить, что пространство, затраченное на разгон, "пожирается" точно так же. Поэтому для навигатора пространственная геометрия – не абстрактная наука, а основа техники безопасности. Для пользователя же основа основ – вцепиться в ветку транзитного коридора, которая имеет свойство нивелировать пространственные петли.

На отрезке СО" корабль, исчерпав разгонное время, достигает максимальной скоростной отметки, В навигации она называется рабочей скоростью, а скорость достижения этой рабочей скорости является важнейшей полетной характеристикой: чем быстрее корабль разгоняется до входа в "катушку", тем меньше дуга СО", меньше нагрузок в системе и меньше риска. И несмотря на то, что рабочая скорость всегда одинакова, расстояние ОО" является таким же важным показателем ездовых качеств, как объем двигателя машины.

Корабль движется по транзитному коридору, как правило, вблизи рабочей скорости, в правой плоскости координат, чтобы иметь возможность пользоваться страховкой АДК. И только в случае экстренной необходимости сэкономить или сбросить полетное время притормаживает в левой плоскости, на участке О"Е, где страховка не работает в его пользу. Ради удовольствия добавить в кровь адреналина этого обычно не делают, но прохождение мертвой петли подразумевает возвращение в исходную точку координаты старта именно по этой траектории: О"Е, ЕО.

В том, чтобы перевалить за О", в принципе, нет никакой технической сложности. Главное, после точки Е не сорваться в "катушку". Если корабль завертело вокруг О', он рискует потерять ориентацию, а следовательно, возможность самостоятельно выбраться из передряги. Сброс скорости после точки Е должен происходить ювелирно и столь же ювелирно заканчиваться в исходной координате, потому что неточное "приземление" иногда травмирует личность. Навигаторской школе известно большое количество трагедий, связанных с психическими осложнениями при пилотаже. Унизительный диагноз профнепригодности космонавта – "стошнило на центрифуге" – еще можно пережить, но "не подходящий для пилотажа тип АДК" для первых курсантов был непреодолимым барьером.

Возвращаясь к АДК, самое время рассмотреть дубль-образование вокруг "катушки", возникающее исключительно на макроскоростях. Это и есть АДК-опережение, рассмотренное в предыдущем фрагменте – естественная страховка полета. Отрыв АДК происходит в районе точки С. Когда система "корабль+пилот" заходит на верхнюю дугу "катушки", автодинамическая координата в пространственно-временной проекции ее опережает. В точке О" опережение прекращается. На участке О"Е наблюдается совершенно противоположная картина: корабль рискует разбиться раньше чем налетит на препятствие, зато АДК невезучего пилота будет иметь в своем распоряжении некоторое время, чтобы проститься с родными и близкими. Пространство О"Е, к сожалению, не виртуально, как хотелось бы, зато кишит аномалиями причинно-следственных парадоксов.

Именно проблема безопасности полетов, а вовсе не мания сверхскоростей вызвала в свое время необходимость КМ-транзитных коммуникаций, которые упоминались уже сотню раз, но пока не подвергались детальному анализу. Может создаться ошибочное впечатление, что это некий прототип пневмопочты с трубами, тянущимися во все стороны света. Столь эффектного облика КМ-транзит не имеет, живописать тут нечего. Это искусственно созданные линии уплотненного пространства внутри сечения и так называемой "мертвой зоной" на оболочке канала, аналогичной ноль-фазе, создающей эффект отсутствия объекта. Нормально отрегулированных транзитных веток действительно "не видно" в природе, но стоит системе прохудиться – она начинает работать, как пылесос, втягивая в себя астрофизическую материю, включая любопытствующих фактуриалов, запечатанных в консервную банку с реактивным движком. Уплотнение пространства создается для того, чтобы корабль на макроскоростях не вылетел с траектории, не помялся сам и не деформировал пространство. А что иной раз приходится выгребать инженерам из транзитных туннелей – это отдельный сюжет для комиксов. Режим уплотнения туннеля меняется по ситуации. Как только корабль сошел с транзитной ветки – происходит расслабление; при заходе на транзит – сжатие, которое регулируется по рефлекторной программе, поскольку оборудование сетей сделано на биоинженерной основе. Своеобразная нейросистема в организме цивилизованного пространства.

В расслабленном состоянии контакт с веткой не смертелен, поскольку разность плотности внутри и на оболочке канала может быть незаметна даже для прибора. В рабочем состоянии пространственный дифференциал внешнего контура не позволит к себе приблизиться физическому телу. Но если это тело решит пренебречь здравым смыслом и найдет способ проникнуть в такой коридор – это будет уже сюжет для триллера. Если болф еще не вошел в фазу О"Е – он, вероятно, выкрутится из ситуации, но неизвестный злоумышленник вряд ли доживет до собственных похорон, потому что на месте подобного рода катастрофы пока еще никто не обнаружил даже ментальных останков. Ужас в том, что прорыв транзита в рабочей фазе может снести приличный участок астрофизических образований. И не поймешь, что произошло... То ли было – то ли померещилось.

Чтобы закончить мертвую петлю на оптимистической ноте, надо сказать, что эта классическая фигура, основа скоростного симулятора, имеет самое непосредственное отношение к истории освоения АГ! Как бы ни скрежетали зубами адепты истинно научных концепций, мертвая петля неожиданно дала Ареалу боевой отряд первопроходцев-неудачников, застрявших на антигравитации, со всеми вытекающими отсюда свежими впечатлениями. Эти пионеры иных миров, контуженые реликвии параллельных измерений, становились благодатным исследовательским материалом, поскольку ни для чего другого уже не годились. Курсант, застрявший на АГ!, или, выражаясь специфическим языком, загнувший параболу вместо петли, мог навсегда распрощаться с перспективой получить летный допуск. Такие были времена.

Глава 2

Зеленое море реликтовых зарослей оживало под утренним солнцем. Рассвет начался раньше, чем предположил профессор, – возможно, его чары на ближний космос не распространялись. Мидиан мчался на запад, не спуская глаз с бортового хронометра. Зелень придавала небесам изумрудный отлив, характерный для парниковых оранжерей. Ночные испарения леса достигали средней атмосферы, и в безветренный сезон зеленое сияние окутывало планету сплошным поясом. С орбиты она была похожа на бурый монолит, кокетливо обвитый серпантином. Первые университетские поселенцы не придумали ничего лучше, чем назвать свое пристанище Пампироном, что в переводе означало "зеленый шарф".

Панель приборов машины позеленела, даже светлая перчатка на рулевом рычаге стала ярко-салатовой. Мидиан заметил "трезубец" и сбросил высоту до макушек крон. Если б не встреча, он погрузился бы в заросли сию же секунду. Его организм истосковался по зелени необычайно. Если б судьба не уготовила ему "родиться" астрономом, он наверняка стал бы ботаником, несмотря на то, что по сей день это самая редкая и самая элитная специальность во всех известных ему университетах. Он и теперь способен был рискнуть карьерой ради маленького участка почвы под открытым космосом, чтобы ничего не делать, только наблюдать, как из нее вылезают ростки и тянутся к облакам, разворачивая нежные листочки. Но "трезубец" космопорта надвигался на него, разрастался по небу, занимая все больше площади обзорного монитора. Мидиан отключился от связи, поднял машину к нижней границе стратосферы и, выполнив условный маневр, приступил к торможению.

На парковочных воротниках не было ни души, и жерла приемников, некогда смердящие копотью, поросли мясистыми мхами. Мидиан, привыкший к машинам больше чем к собственным ногам, всегда удивлялся гуманитариям, презирающим частный транспорт. Эти представители высшего рассудочного типа с упоением "свищут" толпами по грунтовым туннелям, что позволяет им сосредоточиться на самих себе и не отвлекаться на праздную чепуху, вроде погоды за сферой аудитории.

Отсчитав вниз две сотни парковочных этажей, Мидиан заметил одинокого человека в форменной куртке смотрителя заповедника. Жестом он приказал остановить машину, включил посадочный сигнал и стал ждать с видом злорадствующего охранника, которому в начале смены подфартило сцапать богатенького браконьера. Под брюхом машины возникла голографическая картинка пятизначного числа и зафиксировалась на обзоре. Парковочный ли номер она имела в виду или намекала на размер штрафа, Мидиан предпочел готовиться к худшему и стал осматриваться по сторонам в надежде, что профессор прибудет вовремя. Смотритель знаком приказал снять защиту машины и открыть контур. Если б не уверенность этого субъекта, Мидиан непременно бы прикинулся беспилотным манипулятором. Но смотритель будто заранее знал, что в кабине человек, даже не пытаясь выйти на связь ни с пилотом, ни с его базой.

Едва Мидиан успел опустить купол и наполнить легкие влажным экваториальным ароматом, человек тут же проник в машину и расположился в пассажирском кресле.

– Бахаут, – сказал он чрезвычайно выразительно, давая шанс собеседнику включиться в свой специфический язык с первого слова. – Это мое имя. Я биолог. Эф посвятил меня в ваши планы и попросил встретить. – Но, видя обеспокоенность молодого человека, неловко поджал под себя ботинки, испачканные зеленой жидкостью. – Не тревожьтесь, мне можно доверять. Я его друг. Боюсь, что единственный друг.

Все что угодно могло успокоить Мидиана, только не дружеское участие столь влиятельных и, несомненно, целеустремленных особ.

– Разве я делал тайну из своих намерений?

– Ах, Мидиан... – вздохнул Бахаут, – вы, взрослый человек, удивляете меня студенческой простотой. Разве от профессора-эфолога могут быть тайны? Готов спорить, что вы не собирались посвящать в свои планы никого на этой планете.

Биолог обладал той же возрастной неопределенностью, что и профессор. Они были чем-то похожи. Не внешне. Так бывают похожи люди, проведшие десятки лет на одном корабле и по возвращении чувствующие труднообъяснимую тягу друг к другу пополам с таким же труднообъяснимым отвращением. "Чего я уж точно не делал, – отметил Мидиан, – это не представлялся по имени ни одному ни другому".

На нижнем воротнике, на берегу волнистого моря сосновой хвои профессор Эф с нетерпением дожидался свидания, и едва в проеме лифта показались долгожданные фигуры, он красноречиво указал на часы.

– Что-то долго копаемся...

Бахаут увлек его в кабину, и лифт погрузился в темноту густых крон. Стены стали прозрачными, они спускались вниз среди сплетенных ветвей, заросших мхом, словно облепленных бархатом. Мох затянул стволы до корней и образовал ковер, утыканный редкими острыми лучами дневного света. Запах прохлады здесь кружил голову, пробиваясь в вентиляционные шахты.

– Вы бледны, друг мой Мидиан, – заметил профессор, когда кабина лифта уперлась в грунт, – это похоже на аллергию. Людям вашей профессии чистая флора должна вредить.

Едва ли физиономия Эфа в зеленных сумерках выглядела более румяной, но Мидиан вежливо улыбнулся и первым ступил на мох. Если раньше сомнения в реальности происходящего терзали его эпизодически между делом, то теперь он был уверен наверняка: все, начиная с минуты, когда он первый раз переступил порог аудитории, и до сего шага есть плод его аллергических галлюцинаций на почве одержимости альбианской протоцивилизацией. Все до мелочей, и особенно живой взгляд профессора, с отеческой тревогой наблюдающий первые шаги дитя в дикую природу.

– Нравится? – спросил Бахаут, и почва под ногами астронома обрела твердость. Мидиан заставил ее окаменеть, ибо вынести это состояние было невозможно. – Вокруг "трезубца", – объяснил биолог, – закрытое пространство. Здесь не ведутся записи и не ходят зеваки. Здесь вы не встретите ни одного ядовитого ботанического экземпляра. Зона была сильно намагничена приемником. Обратите внимание на уклон стволов. Этим деревьям по семь сотен лет. Но после закрытия космопорта они отрастили дополнительный ярус и теперь с каждым годом прибавляют в росте. Здесь уникальная биосфера. Вы убедитесь, если пройдете с экскурсией весь экваториальный пояс.

– Таким образом, – вставил Эф, – все ваше свободное время будет израсходовано Бахаутом. Видите ли, с некоторых пор он лишился лекционной практики.

Биолог недружелюбно покосился на товарища.

– Друзья мои, – продолжил Эф, – я привел вас сюда не для экскурсий. Это одно из немногих мест на планете, позволяющих соблюсти полную конфиденциальность. Как подсказывает опыт, местные растения не только не ядовиты, но еще и не болтливы.

– Им наверняка можно доверять, – намекнул Мидиан, но профессор не торопился принимать это на свой счет.

– Вы предполагаете на Альбе разумные формы жизни? – спросил он. – И вам не нужен биолог? Один из первых специалистов биодиагностики?

Бахаут от прилива скромности только и смог что опустить глаза. Словно в этот момент решалась судьба его пошатнувшейся карьеры. Мидиан был удивлен таким поворотом событий, и чувство реальности происходящего стало вновь ускользать от него.

– Это не биологические формы, – ответил он.

– Как вы можете с такого чудовищного расстояния определять качество форм?

– До провала... планету исследовали биосканером несколько поколений астрономов. Я подтвердил эти тесты. Но информационная экспертиза ментасферы доселе не проводилась. Этот метод, профессор, построен на базе вашей теории лингвистических матриц.

– И что же? – любопытствовал Эф.

– Явные помехи фона.

– Какой природы?

– Осмелюсь утверждать, что разумной.

– Что скажешь, биолог? – профессор, не скрывая удовольствия, наблюдал озадаченную гримасу Бахаута.

– Можете выбросить свой биосканер, вот что я скажу. Считайте, что он не справился с задачей. Как вы делали замеры? В каких частотных диапазонах? Удивительно, как нынешнее поколение астрономов быстро освоилось с биотехникой. Чтобы диагностировать биоформу, нужно, как минимум, приблизиться к орбите.

– Именно это я собираюсь сделать, – напомнил Мидиан, но профессиональное самолюбие Бахаута было задето не столько безответственными выводами астронома, сколько саркастической ухмылкой профессора.

– Вы не делаете вторичный анализ спектра и не имеете дела с реальным физическим объектом.

– Да, – согласился Мидиан.

– Вы знаете, что тонкий прибор в преломленной среде допускает погрешности, а вы встроили его в телескоп и сочли, что этого достаточно...

– Именно так.

– Странно, что вы не обнаружили на Альбе пуп вселенной.

– Я готов показать записи, – предложил Мидиан.

– И записи ментасферного сканера, – спросил Эф, – тоже можете показать?

Мидиан отстегнул от манжета приемник, подал его профессору и активировал связь с орбитальным архивом.

– К сожалению, монитор остался в машине, – объяснил он, – но помехи и на слух достаточно четкие.

Профессор пристроился ухом к транслятору и начал отставать.

– ...Они расселились в галактике и завещали потомкам никогда не возвращаться на родину... – процитировал Бахаут. – Вы читали оригиналы каранайских манускриптов? Конечно! Простите мне бестактный вопрос, но почему вы уверены, что это Альба? Их родиной могла быть любая планета Миграториев.

– У меня нет допуска в Пос-Миграторий, – неожиданно признался Мидиан. – Зона закрыта для навигации.

– Хотите сказать, что патент на экспедицию невозможен?

– Исключен...

– Из-за деформации зоны?

– Эта зона "сжирает" объекты планетарной величины. Подумайте, имею ли я право подвергать вас такой опасности... У меня не будет возможности даже обеспечить связь.

– Эх, молодой человек, – вздохнул биолог, – если б наши с вами исследовательские амбиции зависели от патентов, мы бы вряд ли назывались учеными.

Чем дальше собеседники уходили от лифтовой башни, тем больше отставал профессор.

– Никогда не читал глупых манускриптов, – кричал он вдогонку. – Что значит не возвращаться на родину? В конце концов, мы не каранайцы, чтоб подчиняться капризам предков. Вот что надо иметь в виду: чем древнее источник, тем больше вероятности фальсификаций. – Догнав собеседников, профессор вернул транслятор с откровенно фальшивым безразличием. – Не знаю, что сказать об этих звуках, но могу порекомендовать хорошего навигатора.

– Спасибо, – ответил Мидиан, – я справлюсь.

– Наверно, вы очень богаты?

– Не бедствую.

– Вот я и подумал, что неловко с моей стороны предлагать вам материальную помощь. Но, скажите, чем еще я могу посодействовать экспедиции?

– Только дельным советом.

Пауза, затянутая профессором, сначала казалась многообещающей. Но "светило" науки внезапно передумал и резко прибавил шаг, рассекая мох носками ботинок.

– Приятно иметь дело с мудрым и самостоятельным человеком, – сказал "светило" и добрые предчувствия Мидиана померкли: если запись фона пуста, если за лингвистические матрицы он принял посторонние помехи, зачем бы Эф стал предлагать ему навигатора? – а если человек к тому же богат, – продолжил профессор, – я имею дело с тройным удовольствием.

– Это я понял, – съязвил Мидиан, – получив счет за абонемент. Вряд ли в вашей аудитории когда-нибудь появится нищий, даже если он с ходу способен включиться в язык эфологии.

– О, да! – согласился профессор. – А что прикажете делать? Что, по-вашему, плодит нищету, если не инфантилизм и безделье? А что плодит безделье, если не природная тупость? Я нашел самый верный способ оградить себя от общества тупиц.

– Способность заработать состояние не обязательно гарантирует восприимчивость к наукам.

– Бахаут, – профессор, не останавливаясь, обернулся к товарищу, – среди твоих лучших учеников когда-нибудь попадались экземпляры, не способные самостоятельно оплатить курс?

Но Бахаут был так глубоко погружен в себя, что не услышал вопроса.

– О чем мы теперь говорим... – возмутился он, – какой срам! Слышали бы нас студенты. Я вот что хочу спросить у молодого человека, если, конечно, мне позволено надеяться на откровенность... Вы боитесь взять на себя ответственность за лишнего члена экспедиции или разделить ее с тем, кого знаете недостаточно хорошо?

– Я с удовольствием возьму вас, Бахаут, – ответил Мидиан, и Бахаут успокоился. Еще некоторое время он молча сопровождал гостей, но вскоре новые проблемы стали провоцировать очередную серию вопросов: каков объем багажного отсека корабля? Можно ли перевозить в нем чувствительные приборы без дополнительной герметизации? Какие уровни защиты предусмотрены конструкцией и допускается ли ее отключение в рабочем режиме, если использовать корабль для разведки с орбиты?

– Как только вернетесь, все непременно расскажете мне, – настаивал Эф. – Сделайте подробную запись. Как жаль, что я не смогу держать с вами связь. Но если оставить промежуточные ретрансляторы...

– Исключено, – возражал Бахаут, – мы не можем так транжирить полетное время.

– Кто-нибудь же должен вас страховать. Подумать только, я отсылаю в Миграторий лучшего друга, лучшего ученика и очень симпатичного мне молодого, бесспорно талантливого астронома и не имею возможности осведомиться об их участи!

– Это не твой проект, – обрубил его биолог, – и ты не будешь им распоряжаться.

На памяти Мидиана еще никто не разговаривал таким тоном с признанными корифеями наук, но профессор был на удивление сдержан.

– Я мог бы взять проект под контроль и добиться поддержки на уровне Вселенской программы изучения аномалий.

– Кто станет слушать тебя в Совете?

– Станут, – заверил Эф, – меня им придется выслушать, а вот тебя и к порогу не допустят.

– С каких пор тебя стали воспринимать всерьез на ученых сборищах? Каждый чиновник, заступая на должность, знает: если за дело взялся Эф, значит, это не дело, а гнусная авантюра.

– Я имею влияние на Совет, когда это действительно необходимо, потому что не протежирую проходимцев, вроде тебя.

– Зато мои ученики не считают меня шизофреником...

– Тем не менее у меня по-прежнему кафедра. А ты? Что осталось у тебя, кроме перспективы полоть грядки в парниках? Ты даже ученую степень получил по недоразумению, только потому, что коллеги поленились противостоять такому нахальству. И то, что я терплю тебя до сей поры, говорит о моей незаурядной способности к убеждению, которая распространяется даже на Совет...

Сначала Мидиан деликатно отстал, затем свернул в сторону. С тяжелым чувством он побрел сквозь чащу экваториального леса. Вопли спорщиков достигали его на расстоянии. Друзья уже перешли на личности и припомнили друг другу все – от студенческих афер с тестовыми машинами до финансовых махинаций, предпринятых в зрелые годы, когда один другого то ли взгрел на целое состояние, то ли подвел под крупную неприятность. В результате одному пришлось продать оборудование, другому – последнюю совесть, но кто при этом был виноват, по ходу скандала понять было невозможно.

"Уж не пора ли с Пампирона ноги уносить?" – думал Мидиан. Оба субъекта вызывали в нем чувства до крайности противоречивые, и оттого беспокойство в его душе сменялось тяжким ощущением бесперспективности всего задуманного. Он шел в глубь зарослей так быстро и целеустремленно, что не заметил, как отстали голоса. Буря эмоций утихла. Он стал замечать под ногами кусты с влажными почками, которые источали аромат смолы и липли к голенищам высоких ботинок. Он набрел на чистое озеро, залегшее среди голых корней, увидел желтые бутоны болотных цветов на древесной гнили. Они напоминали кожистые мешочки, набитые пудрой и "ухали", сжимаясь от прикосновения, выпуская облачко пыльцы. От озера текли ручьи, урчали на каменистых порогах. Под уклоном деревья были выше, и темнота казалась непроходимой. Мидиан уже готов был раствориться в сумерках чащи, но заметил, что Бахаут гонится за ним, держа в руках свою форменную куртку. "Уж не подрались ли они?" – предположил Мидиан.

– Я зову, зову, а вы не слышите, – жаловался биолог. – Так недолго и заблудиться. Оденьте, прошу вас. Для моего спокойствия. Здесь навигационный контроль и связь. У вас не будет проблемы с ориентировкой. К тому же не простудитесь и не схватите аллергию. Эф просил меня узнать, когда и куда ему следует прислать переводчика?

Полдень следующего дня Мидиана вполне устроил. Он назвал свой номер на парковочной площадке космопорта, выразил благодарность за трогательное участие, надел куртку и устремился прочь.

– Вечером я непременно вас найду, – прокричал вдогонку Бахаут, но Мидиан лишь скептически улыбнулся.

Так и случилось. Бахаут нашел его вечером, в точности как пообещал. Но не в дремучих реликтовых зарослях, а в студенческой гостинице, где Мидиан, порядком вымотанный за день, устроился на отдых, предварительно отключившись от связи и оставив машину подальше от места ночлега, в целях отвлекающего маневра. Бахаут проник в комнату, волоча длинный футляр упакованной антенны биолокатора, который не поместился бы здесь ни вдоль, ни поперек. Но биолог проявил сообразительность и упер агрегат одним концом в угол потолка, другим – в противоположный угол пола и только после этого сумел протиснуться обратно к двери. Он объяснил Мидиану, что на площадке лифта его дожидаются еще три футляра, которые как раз встанут поперек. Все остальное оборудование он намерен переправить самостоятельно к полудню в указанное место космопорта.

– Я думал сегодня погрузить самые габаритные вещи на дно багажника, – сказал он, закрывая за собой дверь, – но не нашел машину. Извините, ночь на Пампироне так коротка. Столько надо успеть.

"Это уже слишком", – рассердился Мидиан, подтянул к себе пульт компьютера и сделал запрос в университетском архиве: "Эф. Доктор философии. Профессор". Задача попала в общий каталог, и машина, без уточнений, приступила к работе. "Бахаут, – продолжил Мидиан, – доктор биологии, доцент кафедры практической ботаники. Сотрудник экваториального заповедника. Интересуют автобиографические сведения, не вошедшие в официальный справочник". Машина задумалась. "Не представляющие общественного интереса, – уточнил Мидиан, – ничего секретного знать не хочу, только то, что не пользуется спросом в статистике".

Послужной список Бахаута оказался невелик. В юном возрасте он, по настоянию отца и деда, прошел университетский тест и был принят на факультет естествознания, состоявший в то время из двух кафедр: физмата и психологии. Его предки до сотого колена были уважаемыми учеными-физиками и наивно полагали, что отпрыск продолжит династию. Бахаут, при первом подходящем случае, променял фамильную традицию на сомнительную экспедицию биоразведки и исчез на много лет из-под бдительного ока родителя. В экспедиции он всерьез увлекся биологией. По возвращении с отличием окончил ботанический курс, получил степень магистра от ученой коллегии Пампирона. Участвовал в десятках экспедиций в Новый Свет, занимался микрофлорой планетарных биосфер; опубликовал научные труды по циркулярной динамике герметичных пространств и получил массу предложений поработать в прикладных отраслях. Однако остался верным фундаментальным принципам университета, предпочел скромную должность декана, совмещая ее с любимым хобби – вождением экскурсий в реликтовом парке. Этим благородным делом он занимался бы до сих пор, если б не карантин в связи с утилизацией старого космопорта.

Все это слегка успокоило Мидиана. Он расслабился, и футляр антенны, нависший над изголовьем кровати, уже не казался угрожающим предзнаменованием будущего.

Творческая биография Эфа, по сравнению с тиражированным официозом, выглядела столь же невзрачной и скудной на эпитеты. Его происхождение было засекречено, а значит, предки, если таковые были, вероятнее всего чистили ковры в провинциальных курортных пансионах. В юности Эф попал на университетскую комиссию по рекомендации школы и был приглашен на факультет химических технологий. Но химия его не привлекла, и, едва переступив порог курса, он перебрался на теоретическую философию, которая его, в свою очередь, также не вдохновила, поскольку не обнаружила ничего общего с его собственной эмпирически-интуитивной картиной мироздания. Эф перешел в класс математики, но с треском провалил первый же проверочный тест. Это заставило его углубиться в основы молекулярной физики, но из глубины этих основ его также извлекла очередная проваленная проверка, и несчастному ничего не осталось, как вернуться к философии. Отсидевшись некоторое время и получив более-менее удовлетворительный результат на экзамене, он решил посвятить себя биологии. В результате снова провалил тест и ничего полезного из этой науки для себя не извлек, кроме знакомства с Бахаутом. Снова вернувшись на философский курс, он сделал первое в своей жизни практически полезное дело – научился обманывать тестовые машины. Чем снискал громкую славу и популярность в среде нескольких поколений студентов. Прежде чем его с треском вышвырнули из университета, Эф успел войти в историю своим рекордно высоким интеллектуальным коэффициентом. Именно эти крайности честолюбия привели беднягу к позорному разоблачению. Следующие годы он, униженный и обреченный, вскапывал плантации лабораторного ботанического класса, окучивал, удобрял и поливал... под дружеским руководством преуспевающего Бахаута. В это время количество "вундеркиндов" философского курса зашкалило за все допустимые статистические пределы. И ученая коллегия Пампирона предложила изгнаннику сделку: его возвращение на факультет, возможность доучиться до степени магистра, но взамен... чтобы ни одна студенческая особь никогда впредь более не смогла воспользоваться его растреклятым методом при общении с аттестационными компьютерными программами. Джентльменское соглашение обеими сторонами было выполнено, и вслед за степенью магистра Эфа ожидали заманчивые научные перспективы. Он безвылазно пропадает в университете много лет, повышает ученую степень и занимает должность доцента, но вдруг, неожиданно для всех, соглашается на экспедицию биоразведки, которая ставит крест на его дальнейшей философской карьере, и после долгих лет опалы на свет появляется особая наука, которая с трудом пробивает себе дорогу. С этой наукой взошла новая звезда Эфа. Апогеем его карьеры стал собственный курс в террариуме пампиронских догматиков.

Эта информация успокоила Мидиана еще больше и развеяла сомнения относительно личностей двух ученых особ. Он бы с удовольствием закрыл глаза и поспал перед суматошным днем, если б не последняя фраза, которая чуть было не прошла незамеченной: "На сей момент место нахождения и род деятельности профессора Эфа не представляется возможным определить". Он вскочил с кровати, словно антенный футляр рухнул на него с потолка. "Не представляется возможным определить, – настаивал архивариус, – нет, это не опечатка. Уверяю, что вы ошибаетесь... Нет, нет... фальсификация исключена. Мы имеем только достоверную информацию". Это значило, что вчера Мидиан не зевал на лекции или за последние сутки ученой коллегии удалось-таки доказать лженаучность профессорских изысканий. В глубине души Мидиан готов был с этим согласиться, но представить себе, что теория универсальных лингвистических построений как часть эфологии оказалась такой же пустой аферой... Его нелепая, чуть было не сбывшаяся надежда получить универсального контактера прикрылась вместе с курсом эфологии за ночь до старта...

Незамедлительно Мидиан послал запрос на кафедру и получил обескураживающее уточнение: профессор действительно закрыл лекционный абонемент, распустил студентов, взял расчет и исчез.

До полудня времени было предостаточно. Мидиан погрузил в машину сокровища Бахаута и направился в эфо-класс, как нормальный слушатель, по лабиринту внутренних коммуникаций. Но на подходе к последнему лифту, в холле, где обычно собирались слушатели перед лекцией, его повстречал угрюмый диспетчер.

– Если вы заплатили вперед, – сказал он, – можете получить обратно...

– Могу я узнать, что случилось?

Диспетчер имел явно побитый вид. Видимо, Мидиан был далеко не первым возмущенным поклонником науки.

– Мы привыкли к странностям профессора, – ответил он. – И потому наш контракт со слушателями не гарантирует полного авторского курса. Вы можете получить запись.

– Могу ли я встретиться с кем-нибудь из его близких учеников?

– Можете, – сказал диспетчер и пошел восвояси.

Пока Мидиан метался по пустому холлу, время шло, приближался полдень. Прежде чем возвращаться к машине, он последний раз взглянул на монитор университетского справочника. Такой пустоты в гуманитарных корпусах ему никогда прежде видеть не приходилось. Будто вслед за профессором весь мир сговорился покинуть его в минуту крайней нужды.

На удивление быстро Бахаут отозвался по связи. Исчезновение Эфа его ничуть не растрогало.

– Вы же не собираетесь отменить экспедицию из-за этой досадной неувязки? Знаете что, окажите мне услугу. Я подниму оборудование на ворот "трезубца", а вы заберете меня по дороге.

В назначенный срок Мидиан стремительно приближался к старому космопорту, и яркий жилет Бахаута лучше посадочных схем указывал ему место парковки. Одинокая фигура биолога возвышалась над кучей походных контейнеров. Высота кучи больше соответствовала намерениям переселенца, нежели исследователя, но времени на объяснения не оставалось. Лишь только опустилось защитное поле контура, Бахаут приступил к погрузке.

– Я вам так скажу, – успокаивал он печального Мидиана, – если профессор подался в бега, значит, на то была причина. – Но никакого успокаивающего эффекта реплика не имела, если не сказать, напротив... – Не аннигилировал же он, в конце концов когда-нибудь прибежит обратно.

– Мы остались без переводчика.

– Как вы сказали? – биолог замер с коробкой на погрузчике.

– Экспедиции необходим переводчик. Я уже излагал профессору суть проблемы. Мне нужен эфолог. Безразлично, студент или лаборант, свободный на ближайший семестр. Я оплачу услуги.

– Друг мой, – участливо произнес Бахаут, – я всю жизнь проработал на Пампироне, изучил основы многих наук и могу со всей ответственностью заявить, что за все время не встретил здесь ни одного эфолога и не обнаружил ничего похожего на науку там, где расположена кафедра эфо-дисциплин. Я знаю только профессора, имею представление о масштабах его ученых амбиций и могу подтвердить, что он действительно имеет дар завораживать аудиторию несмышленых юнцов. Поверьте мне, Мидиан, здесь нет оснований для оптимизма. – Усевшись на контейнеры, Бахаут указал рукой в направлении нового космопорта. – Мы сэкономим путь, если пойдем по прямой, и сэкономим силы, если не будем скорбеть об изжитых иллюзиях.

В ответ Мидиан лишь грустно покачал головой: "Эх, Бахаут... Если б ты доучился на физмате, то узнал бы, что прямая дорога не всегда оказывается самой короткой".

На площадях космопорта, в отличие от эфо-класса, всегда было людно. Возможно, толчею прибавляли отъезжающие по домам любители научных мистификаций. Мидиан ловил последний шанс, вглядываясь в случайные лица, но не находил среди них ни одного вчерашнего соседа по аудитории. Ни с кем из них он прежде ни разу не заговорил. Его излишняя самонадеянность не позволила поинтересоваться ни именами, ни координатами тех ста с лишним страждущих душ, которые, может быть, еще не расстались с иллюзией. Он оставил биолога наедине с багажным отсеком и присел на теплую ступень площадки. Его мучил приступ дурноты от вечно бегающих и суетящихся сотрудников экспедиторской службы, встречающих орбитальные челноки; от постоянно смердящей импульсами рации курьеров; от душного марева прогретого солнцем пространства палубы.

– Опаздываем. Нехорошо. – Услышал он спокойный голос за спиной. Ступенькой выше как ни в чем не бывало присел профессор и укоризненно нахмурился. – Я уже заподозрил подвох. Нет, представьте себя на моем месте, – предупредил он удивленную реплику Мидиана, – я бросил все, разогнал студентов, извинился перед коллегами, как последний мальчишка, прибежал в космопорт и обнаружил, что меня надули.

К такому повороту событий Мидиан оказался не готовым и схватился за голову.

– Я вот что решил, молодой человек, – продолжил профессор, – если мои разгильдяи справятся с вашей проблемой, то я с ней справлюсь и подавно. Или вы считаете, что ученики должны превосходить своего учителя? Вздор. Я проверял эту теорию много раз и скажу откровенно: моим бездельникам ответственное дело лучше не поручать.

УЧЕБНИК

ТЕОРИЯ АНТИГРАВИТАНТОВ

Скоростной симулятор. "Помехи перехвата"

Интересно себе представить, сколько светлых надежд человечества будет возложено на "машину времени", прежде чем оно разберется в пакостной сути такого устройства. Кем бы вы себя чувствовали, если, заказав шикарный "Феррари", получили ржавую кастрюлю с дырявой резиной, литровым бензобаком и рулем, который не способен управлять колесами? Вы бы оскорбились и правильно сделали. Но это тем не менее машина. А раз так, то обязана ездить. Соответственно, ничего другого ей не остается.

Скоростной симулятор в сути своей есть разновидность мертвой петли, от которой отличается разве что неопределенностью перспектив. Если к пилоту перед стартом подходит двойник и, хлопнув по плечу, говорит: "В следующий раз смотри, куда тормозишь", – пилот знает, что следующего раза не будет, потому что лететь ему некуда.

Скоростной симулятор имеет два направления. Точнее, коробку передач с одной передней скоростью и одной задней. Каждому понятно, что на такой конструкции не разгонишься. Можно попробовать по схеме выполнять мгновенные торможения и разгоны в определенной части петли. В этом случае в точке пересечения петель при движении в прошлое ничего хорошего, кроме двойников, путешественника не ожидает. А при разгоне в будущее – потребуется глубокая заморозка. Впрочем, заморозив себя лет на двести, можно попасть в будущее без всяких симуляторов. Гораздо интереснее двойник, которого агравиталисты называют "манустральным". Чтобы избежать этого явления, можно понизить высоту петли, но вместе с ней укорачиваются также перспективы проникнуть в собственную историю. В конце концов сходят на нет, наглядно иллюстрируя принцип античных апорий: почему Ахиллес никогда не догонит черепаху? Потому, что древние греки поняли главный принцип отличия симулятора от антигравитанта: Ахиллесу и черепахе на одной дистанции делать нечего.

Манустральная трансляция (в виде двойников), возникающая главным образом в петлях, представляет интерес скорее для медицины. Это обычный диагноз физического недомогания, возникающего вследствие злоупотребления скоростями. В качестве лечения показаны скромные похороны двойника. Если, конечно, он позволит такой метод. Можно оставить и так. Двойники не вечны, производны и имеют свойство исчезать так же внезапно, как появляться. В ареале таких экземпляров всегда достаточно. Это явление сродни "раздвоению призрака", с той разницей, что объектом скоростного раздвоения может быть любое физическое тело, вплоть до галактических скоплений. В Ареале существуют целые зоны, являющиеся по сути манустральным транслянтом. Так что двоение, как диагноз, еще не означает, что больной хулиганил с симулятором, но это именно тот случай, когда профилактика в виде знания основ агравиталистики оказывается жизненно необходимой. Одной из таких основ является правило "помехи перехвата". Понимание этого правила дает возможность не только избежать двойника, но и постичь всю бессмысленность затеи путешествовать в прошлое таким трудоемким способом.

Эффект перехвата возникает при пересечении траекторий одного и того же объекта в диапазоне макро-скоростей, то есть в "катушке". На рисунке 5 выделен участок пересечения в схеме классической фигуры поимки застрявшего в петле. После торможения 1-й системы в точке С пилот выжидает отрезок времени СВ, игнорируя А – точку старта. На новый разгон он идет с точки В и налетает на траекторию таким образом, чтобы 2-я система налетела на АДК первой. В результате 1-я система аннигилирует в пользу второй. Это надо понимать аксиоматично. Аксиома 1-я не для "чайников" (для инженеров и навигаторов, для тех, кто понимает электрон на орбите атома, как точечный объект): углы столкновения могут быть какими угодно, правило перехвата состоит в том, что при скрещивании на "катушке" двух объектов соприкосновение АДК и системы всегда заканчивается в пользу АДК. Иначе говоря, система легче меняет автодинамическую координату, чем координата систему. На трезвую голову этого все равно не понять. Вторая аксиома для "чайников" (для наблюдателей со стороны, которые понимают электрон на орбите атома, как "сплошной процесс"): при скрещивании катушек аннигиляция происходит в направлении пространственно-временного режима, т.е. в нашем измерении из прошлого в будущее.

На, как и положено, перехват состоялся в пользу второй системы. Может сложиться ошибочное мнение, что двойником является тот, кто совершил ошибку, вывалился в прошлое, напугал до смерти свой прототип, появившись перед стартом. Ничего подобного. Всегда и везде, при любых катаклизмах и катастрофах, связанных со скоростями и не только, при раздвоении, растроении и так далее, доминировать будет последний, самый битый и опытный. Именно он останется и выживет, в то время как прочие, не натворившие ошибок и не понимающие смысла происходящего, превратятся в двойников и уберутся с арены событий.

Из всего вышесказанного следует, что устройство природы макроскоростей предназначено скорее для страховки пилота, а не для перемещений во времени. И правило "перехвата" в этом смысле создает больше удобств, чем проблем. Забегая вперед, скажу, что суть этого эффекта, как и прочих фокусов макроскоростей, с точки зрения теории АГ! объясняется предельно просто: в диапазоне "катушки" (физики его называют диапазоном ноля) нарушаются пространственно-временные пропорции физической природы, в которой созданы мы, пользователи. Грубо говоря, макролоргические величины относятся к другому, меньшему пространственному Уровню. Но это всего лишь объяснение, понимание придет позже.

Глава 3

Понимание пришло стремительно и необыкновенно легко. Сначала он нащупал в тумане зыбкую опору, затем поскользнулся и упал на нее, теплую и влажную, как язык. Он попробовал встать, но трясина колыхнулась под ним, не позволив достичь равновесия. Вся равнина была усеяна зарослями палипов. "Аль-ба, – подумал профессор, – ускользающая из-под ног планета. Не знал, что первый шаг получится таким неуклюжим". Он проснулся от досады и с завистью подумал о более удачливых первопроходцах. Проснулся в сумерках обзорного отсека технопарка на жестких футлярах антенны биолокатора и обнаружил, что совершенно один. Над ним светилась туманная полоса Малого Пояса Галактики. Он был забыт и потерян, словно первобытный астронавт, улетевший к давно погасшей звезде. Тут-то профессора осенило.

– Янтарный ковчег, – произнес он. Мягкие стены погасили эхо. – Янтарный ковчег, – повторил он и направился к лифтовой ступени, но перепутал уровень. Оказавшись в диспетчерском зале, он обратился к первому встречному брату по разуму, несмотря на то, что тот был в наглухо закрытом техническом комбинезоне и не сильно выделялся на фоне пестрых панелей. – Янтарный ковчег, – сказал Эф, – я знаю, любезнейший, вас не учили древним языкам и все-таки опишите мне, какую ассоциацию у вас вызывает это сочетание.

Оператор оторвался от работы, и луч индикатора пронзил профессора до звона в ушах.

– Вы, технари, обязаны мыслить символами. Но известно ли вам, что символ складывается из многих смысловых пластов? Если предки каранайцев назвали планету Янтарным Ковчегом, не обязательно, что суть ее в породе древесного камня.

Ошарашенный оператор поднял руки над панелью и отъехал от пульта.

– Что вы здесь делаете? Как вы попали сюда без защитного костюма? Будьте любезны, немедленно уйдите на внешние галереи.

Но Эф не был любезен. Он был чрезвычайно взволнован и возмущен отсутствием взаимопонимания. Тот факт, что он проповедовал истину не в собственном классе, а в служебном отсеке чужого технопарка, не мог служить оправданием.

– Ваш интеллект, напичканный условными рефлексами, не в состоянии осмыслить, чем отличается самый глупый человек от самой умной машины. Милый мой, как только вторичное займет место первоосновы, цивилизация немедленно покатится вспять.

С трудом, Бахауту удалось отыскать заблудившегося профессора, когда конфликт уже грозил выйти за рамки этикета.

– Приди в себя, – наставлял он возбужденного друга, возвращая его к куче упакованного багажа. – Возьми себя в руки.

В темноте профессор извлек из кармана таблетки, которые тут же рассыпались по жесткому рельефу ковра. В отсеке не было ни души, только яркие звезды выходящих из парка кораблей таяли на темном фоне, сливаясь с пыльным галактическим облаком.

– Не вздумай идти за меня извиняться. Пусть жалуются, – злился Эф, собирая впотьмах светлые бусинки таблеток и аккуратно складывая их в рот. – Пусть все знают, какие тупицы теперь обслуживают парки. Кому мы доверяем жизни – бестолковым мальчишкам, не имеющим понятия о гуманитарных ценностях бытия.

Бахаут разглядывал огни челноков, прибывающих на нижнюю палубу, и ждал, когда подействует успокоительное.

– Ну и что? Чего ты хотел добиться своей полоумной выходкой? Элементарная фонетическая симиляция – одно и то же слово переводится на десятки разных языков безо всякого смыслового сходства.

– Ничего подобного, – возражал Эф, – симиляция изобретена невеждами для себе подобных. В языке бессмыслицы быть не может. Другое дело, что мы не хотим понимать скрытого смысла. Фонетические конструкции так же устойчивы в природе, как молекулярные формулы, и так же осмысленны, как структуры генетических кодов.

От меланхоличного созерцания космоса биолог перешел к визуальному анализу каждого аппарата, залетающего в туннели технопарка.

– Только не делай вид, что ты меня не слышишь, – ворчал Эф, ощупывая пол под его ботинками.

Биолог опустил на глаза приближающую маску.

– Что ты собрался мне доказать?

– Янтарь, – поднялся на ноги профессор, – биологический символ времени, – слово "ба" в языках протоцивилизаций означало "течение судьбы", "движение космоса". Не улавливаешь общего?

– Допустим...

– "Аль" – ковчег, дом, планета, полевая оболочка твоей дурацкой оптики, в конце концов. – Эф задумался и перед глазами снова возник образ нелюбезного оператора. – Охрана! Защита! – осенило его. – Приставка "аль" даже в современных языках говорит о намерении оградить неприкосновенное. Я перевожу "Альба" как "защита от времени" и заявляю с полной ответственностью, что ни янтарь, ни ковчег не имеют отношения к первичному смыслу названия планеты...

Приемник локатора пискнул, оборвав профессора на середине мысли. Бахаут указал пальцем в пустоту.

– Видишь точку? Вот она, сейчас появится кольцо. Вот, погляди. Корабль Мидиана. Через час мы выйдем из парка, через месяц – из Тела Вселенной, через два – встанем на альбианскую орбиту.

Эф демонстративно повернулся спиной к смотровому сектору. Успокоительное достигло эффекта, и профессор ненавидел себя за это больше, чем за импульсивные помутнения рассудка.

– Когда-нибудь ты мечтал всерьез о том, чтобы приблизиться к Миграторию? Видишь, он уже заходит на приемник. Какая красота!

– Не вижу, – мрачно огрызнулся профессор.

Корабль Мидиана висел в пневматической шахте. Круглый, опоясанный ярким кольцом балансира, едва ли он выглядел больше аудитории Эфа, но зрителей собрал столько, что на узких галереях невозможно было протолкнуться. Изо всех щелей технопарка повылезали зеваки, воочию взглянуть на маневры последнего достижения сверхскоростного кораблестроения. Аппарат напоминал искусственную планету с плотными поясом астероидов, которые, замедлив обороты, гасли и оседали на газовой оболочке шара.

Задумчивого профессора попросили выйти с рабочей площадки, и он с дальней галереи наблюдал разгерметизацию и спуск посадочных платформ. Впервые он видел то, что обычно скрыто от глаз пассажира регулярных маршрутов, коих не допускают в технические отсеки даже по вездесущим университетским пропускам. Он ждал, когда корабль Мидиана будет вывернут наизнанку, а затем собран в целое, частью которого станет он сам. Эф готовился к этому со стоическим отвращением, как маленькая частица "ничто" готовится стать частью огромного "Нечто". Он был так поглощен предвкушением локального апокалипсиса, что не заметил, как оказался на стартовой площадке лифта. Свист надавил на уши и отпустил. Пространство втянуло в себя тишину и замерло. Вокруг было светло и чисто, как на необитаемом острове посреди безветренного океана.

– Видите ли, – объяснял Бахаут Мидиану, – происходит то, о чем я неоднократно вас предупреждал. Профессора осенила идея раньше, чем он приступил к исследованию.

– Для эфолога это нормальный порядок событий, – шутил Мидиан.

– Эфология не допускает нормы ни в каком виде. Эта наука не применима ни к одному мало-мальски конкретному процессу.

– А если конкретный процесс попробовать применить к науке?

– Разочарование, – с грустью отвечал Бахаут, – глубочайшее разочарование ожидает нас на этом поприще.

– Это недоразумение можно легко уладить, – предложил Мидиан, – подойдем к пульту, я покажу вам планету.

Основные системы жизнеобеспечения корабля располагались в центральной панели, которую навигаторы называли "диском". Он был одновременно гравитационной плоскостью двух полусфер. Поэтому лифт, связывающий две половины внутреннего пространства, мало того что продергивал пассажира через чувствительные органы аппарата, но и переворачивал вверх ногами. Рабочий отсек Мидиана занимал одну плоскость диска, бытовой отсек – противоположную. В навигаторской полусфере располагался полетный архив, смотровые панорамы и прочее, без чего цивилизованный человек не способен обходиться в течение дня, не говоря уже о долгих месяцах перелета. В бытовом отсеке находилось все необходимое для того, чтобы обеспечить надежную сохранность биологического организма, будь это ящик с экзотическими плодами или ученый с мировым именем. Профессор поморщился от перспективы быть упакованным в спальный контейнер, но в кресле пилота ему едва ли было бы веселее. Может быть, в далекой юности, помучившись под руководством опытного наставника, он бы освоил вполне рычаги одноместной машины. Но технику, заложенную в основу данного полетного агрегата, Эф не был в состоянии осмыслить даже в глубочайшем гипнозе. Это казалось ему за пределом допустимого уровня издевательства над мыслительными возможностями естества. Хуже того, все панели управления и приборы системы были рассчитаны на одного-единственного пилота. Эф зажмурился. В один момент он представил себя в нелепой ситуации, воплотившей в себе все подсознательные ужасы бытия: он остался один на этом корабле, и если сейчас же, в считанные минуты, ему не удастся постичь управляющих алгоритмов, неминуемая гибель постигнет все обитаемое мироздание. Испарина прошибла висок...

– Идите к нам, профессор, – позвал Мидиан, и полумрак отсека озарило яркое пятно архивной панорамы.

Проекция телескопа зафиксировала последнюю галактику у границы Мигратория, выбрала беззвездную пустошь, прошила ее насквозь, и, пока профессор устраивался у стола, мимо пролетели тысячи нитевидных галактик, сцепленных между собой невидимой основой, доступной для понимания разве что астрономов да навигаторов. Белая звезда остановила гонку, ослепила отсек. Мидиан убрал ее за контур и выделил на картинке едва заметную оранжевую горошину. Она подплыла к наблюдателям, гладкая и светлая, излучающая из прозрачных недр все оттенки природной желтизны.

– Альба, – представил ее Мидиан, – итог последнего опыта телескопического сканирования.

– Действительно, янтарь, – согласился Бахаут.

– Если название "Янтарный ковчег" имеет каранайские корни, – предположил Мидиан, – значит, наши предки имели отношение к планете. – Он вопросительно обернулся к профессору. – Они, по крайней мере, должны были видеть ее из космоса.

Эф не проронил ни звука, рассматривая исподлобья оранжевый шар. Лишь покинув отсек и оставшись наедине с Бахаутом, он позволил себе предаться глубокому пессимизму.

– Однако отвратительный сегодня день, – заметил профессор. Но Бахаут не пожелал развить эту тему. – Ладно, мне-то все равно. Жаль вас, наивных и одержимых.

Корабль выплыл из зоны, выбрал навигационный коридор, и кольцо балансира, вспыхнув ядовитым заревом, рассекло черноту Галактического Пояса.

– Ты не способен отвлечься от условностей цивилизации и вернуться к чувству первозданного естества, – проповедовал профессор, – только вслушайся в мелодику звука: аль... ба! Не надо тратить силы на поиск метода и подбор системы. Логический путь полон тупиков, и только интуиция всегда в свободном полете.

– Мы набираем скорость, – сообщил Бахаут и затемнил обзорный экран, опоясывающий отсек. В замкнутом пространстве наступил полумрак. – Придумай себе занятие более достойное, чем третировать единственного пилота. Пересчитай хотя бы свои таблетки. Только не проглатывай все. Может быть, они пригодятся тебе на Альбе. – Бахаут подошел к центральному столбу, соединяющему бытовой отсек с верхними уровнями полусферы, и открыл панель. – Иди-ка взгляни на это устройство. В нашем распоряжении бортовой архив, медконтролер, шесть спальных пакетов с полным обеспечением...

– Наша цивилизация, – продолжил профессор, – в основном подчиняется логике, мы утратили способность ею управлять...

Из бархатного настила пола вылез спальный блок и развернулся у ног Эфа под напором жидкой массы внутренней начинки.

– Аудиоуправление, – объяснил Бахаут, – все разумное, драгоценный мой, управляется голосом. Поверь опыту биолога. А все, что не есть разумно, подлежит контролю. Здесь есть превосходный регулятор гравитации. Если Мидиан не будет возражать, я разверну лабораторию прямо здесь.

– С тобой не о чем разговаривать, – обиделся Эф. – Отправь меня на другую сторону диска. Я должен навестить этого молодого человека. Иначе, может статься, очень скоро нам и лететь будет некуда.

Вселенная, которую Ученый совет Пампиронского университета с некоторых пор стал называть разумной, астрофизически разделялась на шесть основных частей. Древние астрономы называли их мегагалактиками. Современники уважали традицию, несмотря на то, что "мегаобразований" оказалось на добрую сотню больше. Эти гигантские галактики образовывали внутри себя подвижные конструкции из астровещества, сжимались и расширялись, сбегались и разбегались, питая творческое вдохновение поклонников апокалипсиса, и вместе образовывали единый организм, формой напоминающий звериный зародыш. Правда, подлинной формы разумной Вселенной пока что никто не видел. Астрографы лишь приблизительно начертали ее контур на титульных картинках своих архивов и клянутся, что нащупали пустоту со всех ее сторон. Но, ввиду огромности масштабов и колоссальности расстояний, их моделирующие программы имеют досадные погрешности воспроизведения. Это эфемерное вместилище разума на профессиональном языке астрономов называлось Телом Вселенной. Это самое Тело, как и положено живому организму, имело "шерстяное" покрытие из множеств тончайших отростков – цепочек звездного вещества, уходящих в пустоту, рассеивающихся у границы бездны. Именно эти галактические "нити", подвижные и активно неблагополучные, издревле получили название Миграториев. А к названиям, невесть откуда, пристроилась легенда, что один из Миграториев послужил дорогой древним прародителям цивилизации. Нельзя сказать, что их потомки наводнили Вселенную. За миллионолетнюю историю удалось освоить лишь маленький участок телесного "хвоста" и то с изрядной долей белых пятен. Но вблизи обитаемых галактических поясов находилось по крайней мере с десяток миграторных зон. Которая из них послужила дорогой переселенцам, легендой не уточняется. Пампирон, по причине своей исторической молодости, никогда не являлся центром вселенских наук, но здешний Ученый совет поделил обитаемый мир по-своему, на две основных части света: Старую, прилегающую к Миграториям и заканчивающуюся как раз на границе Малого Пояса Галактики, и Новую, уходящую в неведомую бездну дикого космоса. Последняя подлежала детальному изучению всеми перспективными направлениями науки. Первая же была закрыта для навигации, чтобы не отвлекать попусту внимание нового поколения исследователей.

Экспедиция Мидиана имела приоритеты совершенно противоположные, поэтому без лишней суеты, выбравшись за пределы Галактического Пояса, корабль встал на древний и безлюдный фарватер, ведущий к краю Вселенной.

– Я свободен, – услышал Эф в динамике связи, – жду вас, профессор.

Эф погрузился в кресло рядом с панорамой, на которой все еще плавал оранжевый шар, теряя яркость и четкость очертаний.

– Которая из панорам обладает самой высокой мощностью приближения? – спросил он нарочито интригующе.

– Они все одинаково хороши, – ответил Мидиан, и экран вспыхнул самым сочным светом, на который только способна маленькая планета – янтарный остров в сплошном океане сомнений трех разумных существ, пришедших их темноты.

УЧЕБНИК

ТЕОРИЯ АНТИГРАВИТАНТОВ

Базовая автодинамическая концепция пространства (АДФС)

Этот фрагмент хотелось бы предварить лирическим отступлением на тему, которая вконец измучила большую часть человечества своим вечным пафосом неразрешимой проблемы. Речь пойдет о том, без чего жизнь невыносима. О причине счастливых судеб и величайших трагедий, немыслимых взлетов и сокрушительных падений, о причине застарелой депрессии интеллектуала и горькой пьянки нормального работяги. О том нелепом вопросе, ответ на который ищут все, но находят единицы. О том, что способно довести до самоубийства или вернуть утраченную надежду. Человечество сформулировало эту проблему в трех словах: "поиск смысла существования" и пыталось разрешить ее при помощи многих томов философических описаний природы личности, сути бытия, божественного промысла, фатальной неразберихи... А также счастья в личной жизни, стабильного заработка, близкого родства с семейством миллиардеров и прочими обстоятельствами, которые к смыслу существования никакого отношения не имеют. Тем не менее этот смысл определяется элементарно, единственным словом: САМОРЕАЛИЗАЦИЯ – возможность, способность и умение человека максимально использовать самого себя. Здесь совершенно не важно, каким образом. Кто-то вышьет гладью подушку и будет счастлив, другому потребуется дойти до края ойкумены – масштаб не имеет значения. Повезло тем, чьи амбиции не превышают возможностей; женщинам, для которых дети и смысл, и цель, и удовольствие. Повезло идиотам, способным удовлетворить самих себя. Все же остальные, к моей глубокой скорби, чего-то недобирают... поэтому не имеют возможности отдать. Из этого величайшего личностного дискомфорта проистекают все возможные пакости цивилизации: от болезней и вражды до полного самоуничтожения. Все это далеко не изобретение человечества. Еще бы... Крысенка можно защекотать до хохота, и бобра довести до слез, если встать на его тропинке, – стоит ли присваивать авторское право на чувства нам, возникшим каких-то несколько миллионов лет назад и то по недоразумению. Речь идет об универсальных проявлениях Естества, не иначе как основополагающих: чем ближе к сути – тем универсальнее природа понятий.

Автодинамика физических структур (АДФС) ранее упоминалась в связи с теорией "отсутствия материи". Самое время вернуться к ней в связи с естественным стремлением аналитика докопаться до основы изучаемого предмета. И, поскольку мы изучаем ни много ни мало устройство мироздания, самое время обозначить в нем некую первоначальную субстанцию, пригодную для построения природы бытия, а также для понимания принципа ее построения. Элементарные частицы для этой цели уже не подходят, поскольку материалистический смысл частицы как "части чего-либо" логически не исключает ее более элементарных составляющих. Однако материалистический способ деления хорош уже тем, что имеет физический предел. И тот универсальный "кирпич" мироздания, способный завести в тупик классическую науку, к материи будет иметь отношение разве что философское. Эта субстанция обладает свойством появляться и исчезать, эволюционировать, деградировать и влиять на окружающий мир по одним лишь ей свойственным прихотям. Это "нечто" нельзя измерить и сосчитать. Это не образ, не поток энергии, не галлюцинация исследователя. Оно Ничто... точнее, образец, как из сплошной пустоты возникает что-то... Это всего лишь порог – начало Уровня. Динамическая основа или точка отсчета. Смысл этого явления стал понятен не сразу. Сначала был построен дом и сдан "под ключ", потом на крыше появился телескоп, затем была осмыслена Вселенная, вслед за ней – предельная вместимость гипотетического пространства. Лишь после того стали прорисовываться контуры некой логически замкнутой структуры, которая также имеет свой физический предел, туго поддающийся пониманию материалиста. Этот предел поставил конечную точку отсчета и стал называться верхней границей Уровня, за которой все сущее возвращается в пустоту. Состояние природы у верхней и нижней отметки Уровней практически не отличается. Это для нас, наблюдателей изнутри, масштаб имеет значение, а для аллалиума, как философской модели миростроения, таких понятий не существует. И вся мышиная возня в прослойке между микро– и макро-пустотой определяется как динамический импульс пространственно-временной оси (ПВС) – не более чем фрагментарное состояние баланса.

До эпохи антигравитантов пользы от этой теории не было никакой. Разве что ярые поклонники аритаборских идентифологий перестали искать в атоме прототип планетарной системы. Теория годилась разве что для интеллектуальных упражнений, – Ареал должен был вдоволь набаловаться с новой игрушкой, прежде чем употребить ее в дело. По легенде, первыми повзрослели фактурологи. Если верить Книге Искусств, именно они положили начало агравиталистике как науке. Но легенды – самый надежный источник заблуждений.

Никто в этой науке никакого начала положить не мог. Есть три периода так называемой "компетенции", и величайшее заблуждение считать их тремя ступенями развития. По официально признанной версии, первый период – аритаборский целиком на совести посредников. Второй – мадистологический. К нему же относятся бесспорные заслуги фактурологов, теоретиков от абстрактной метафизики и прочих старателей, от инженеров информационных коммуникаций, которые делали свои наблюдения в процессе работы, до психов-одиночек, решивших пожертвовать собой ради науки. Третий период АГ! – некий "манустральный цикл", можно целиком отнести к заслугам орканейтралов – представителей "предельных" цивилизаций, которые, вполне возможно, спровоцировали первый, аритаборский этап.

Таким образом, основной вопрос философии заключается вовсе не в том, что первично: материя или сознание, – и то и другое вторично, а в том, что представляют собою границы Уровня? В чем смысл динамических импульсов? Какова их природа? Здесь ничего другого не остается, кроме как следовать примитивной аритаборской идентифологии. Почему этот импульс имеет место? Зачем бессчетное число динамических единиц воплощается в материальные структуры и создает из себя не весть что в великом множестве и разнообразии? Что заставляет их искать новые воплощения, уничтожать старые? Ответ все тот же: САМОРЕАЛИЗАЦИЯ, – та же самая пресловутая паранойя поиска смысла существования, присущая индивидуальной субстанции личности, в макросубстанции находит свое воплощение с тем же самым накалом страстей, триумфами и катастрофами. Именно самореализация, стремление физической природы всячески использовать самое себя, генетически передавшееся человеку. Совершенно ясно, что последствия этой великой суеты сует будут столь же идентичны.

АДФС – целиком оркариумное понятие, точнее, оркалогическое, а значит – мадистологическое, как, впрочем, и человек. Логика мадисты – загадочная штука, однако ей подчиняется "логичное" мироздание и мы вместе с ним, хотим того или нет. Мадистантные феномены малообъяснимы и трудно предсказуемы, но природа пытается разложить их на элементарные основы и мы вслед за ней. Начиная с детства мы играем в кубики, затем в цифры, буквы, слова... Тем же самым занята оркариумная автодинамика, складывая свои миры из атомов, планетарных систем и метагалактик. Мы очень похожи, но материя плюс сознание все же одинаково вторичны. Не обязательно понимать этот мир в процессе игры, потому что диалектику пока никто не отменил, а из сплошной аритаборской демагогии мироздания вытекает один интереснейший вывод: оркариумной природе должен быть доступен пространственно-временной антигравитант, значит, вполне возможно, что он доступен и человеку. Проявления мадисты пересекают пространственно-временной поток в любом направлении и прекрасно себя чувствуют, соответственно проявления человеческой природы не обязаны отказывать себе в того же рода удовольствии. Достаточно понять, как это происходит в природе, а для этого надо прежде всего перестать паразитировать на упрощениях, собрать свои детские кубики в коробку и задвинуть под диван. Но что поделать, если цифровые технологии только-только вошли в моду, а мы со следующей главы уже переходим к физическим принципам агравитационных процессов.

Глава 4

Самым оскорбительным ругательством профессорского лексикона служила одна на первый взгляд безобидная фраза: "Это не мой студент". Она приводила в ужас всякого мало-мальски увлеченного наукой, независимо от провинностей и заслуг. Конечно, бранный лексикон Эфа был гораздо богаче, но самые черные слова, сказанные под горячую руку, не вызывали столько отчаяния. Именно эта фраза означала конец эфолога-аналитика, конец иллюзий по поводу трудоустройства, а самое ужасное заключалось в том, что рано или поздно ее удостаивался каждый приближенный. И несмотря на то, что студенты-эфологи время от времени все-таки делали карьеру, их бытие вблизи профессора не переставало быть минным полем.

Известно ли об этом Мидиану, Эф не знал. Даже не догадывался, способны ли такие манеры задеть честолюбие молодого астронома и не опасно ли портить отношения, когда корабль вошел в скоростной режим? Но фраза, произнесенная Мидианом как-то необдуманно случайно, не к месту и не по теме, заставила Эфа похоронить коварные намерения, наполнила душу трепетной тоской и нежностью к человеку, которого несколько дней назад для него не существовало.

– Мне кажется, что там моя родина, – сказал Мидиан, пролистывая архив прежних альбианских экспедиций. – Не могу отделаться от ощущения, что был там...

Профессор подавил ком в горле. Этот юноша, сам того не понимая, высказал его мысль его словами. Так легко и понятно, как мог себе позволить только легкомысленный болтун.

– Я собрал все, что было в инфосетях, но не понял, каким способом проводились исследования? С орбиты ли, с грунта или с ближнего сканера? Резюме одно и то же – планета мертва.

– Эти экспедиции, – спросил Эф, – собирались специально на Альбу?

– Тоже непонятно. Похоже, они изучали Миграторий, собирали сведения для каталогов. Этим записям по меньшей мере пятьдесят тысяч лет. Трудно делать однозначные выводы.

– Ну и что ж? Пока планета, как вы выразились, находилась в циклическом провале, технологии не сильно двинулись вперед.

– Изменилась планета, – заметил Мидиан.

– Это спорно.

– Вы так ни слова и не сказали о записях ментасферного фона.

Профессор неловко поежился в кресле.

– Молодой человек, я могу назвать вам тысячу способов получить аналогичные помехи в абсолютно стерильном пространстве.

– Тогда объясните мне цель вашего участия в экспедиции.

– Уберечь вас от ошибок.

Панели замерли под рукой навигатора. Черные глаза Эфа сияли в полумраке сосредоточенно и неподвижно.

– Я намерен доказать, что именно Альба есть родина протоцивилизации, – произнес Мидиан.

– Вздор!

– Значит, там зарождается новая, неизвестная ранее форма жизни.

– Вздор!

– Я не процитирую вас, профессор, если скажу, что термин "вздор" не имеет научного смысла?

– Чистейший вздор! В вашем возрасте, Мидиан, я слышал этот термин от своих оппонентов чаще, чем успевал делать вдох. Прежде чем меня, наконец, выслушали до конца, я вынес столько пинков и оплеух, что имею право поделиться опытом. А главное, предостеречь вас.

– Значит, дело во мне?

– Дело в том, дорогой Мидиан, – вздохнул профессор, – что мне не верят до сих пор. И вы... не поверите, если я начну рассказывать все, что думаю о записи, прослушанной мною в заповеднике. Такова судьба.

Описание суровой жизненной кармы профессора обычно предваряло все его учебники, и юные эфологи зачитывались им до рыданий. Мидиан уже собрался уклониться от почетной миссии утешать "светило" науки, но "светило" сам обрубил паузу:

– Будьте любезны, объясните мне смысл циклических провалов так, как это понимают астрономы.

– Мало изученное явление. Деформация пространства, – ответил Мидиан. – Нечто похожее физики моделируют в микрокосмосе, но естественные причины пока не ясны.

– Планетарная система исчезла целиком?

– Только Альба. Этот провал был линейным. Линейные деформации обычно прошивают галактику насквозь, каждый раз под новым углом, но всегда задевают планету. В Миграториях случаются и плоскостные деформации, параболические, сфероидные... Почему вас это интересует?

– Возможно, стоило бы осмыслить это явление более детально, прежде чем заявлять о новых формах жизни.

– Когда мне понадобится астрофизик, – невозмутимо заявил Мидиан, – я найду его тот час же.

Он явно не был студентом Эфа. Профессор вынужден был смириться с этим еще на Пампироне. Кроме того, он даже не пытался таковым казаться. Бортовой хронометр отсчитывал вторые сутки полета. Со скоростным коэффициентом почти неделя отделяла экспедицию от стартового технопарка. Ничего удивительного в том, что они наконец-то выявили принципиальную несовместимость научного подхода. Удивительно, что этого не случилось раньше. Совершенно невероятно, что корабль все-таки идет к Миграторию и не собирается менять курс. С чувством глубокой тревоги Эф принял снотворное и отключился прямо в кресле навигаторского отсека.

"Вселенная разумна и безмерна. Она подобна самой себе и неповторима в разнообразии форм. Я хочу, чтоб вы усвоили одну непреложную истину прогрессирующего мировоззрения: истины нет. Есть заблуждения, похожие на истину. Как только вы в своих поисках достигаете этой иллюзорной вершины – знайте, вверх дороги больше не будет, ибо вершина есть тупик. На этой вводной лекции я предложу вам несколько принципиально новых моделей развития познания, в которых каждый из вас сможет стать первопроходцем", – так начинался обзорный курс эфологии для новичков, растиражированный и адаптированный до такого уровня, что постигать основы науки мог даже ребенок. Мидиан просматривал его не в первый раз. Теперь, как никогда, ему надо было поверить, что глубина этой философии будет постигнута избранными счастливцами будущих поколений. Теперь, когда ее автор спал как мертвец в соседнем кресле. Обзорная панорама приближала Галактический Пояс, а оранжевая планета на архивном экране тускнела, сливаясь с фоном.

Профессор предпочитал спать без сновидений. Сновидения утомляли его, путали мысли, бередили чувства и не позволяли уйти от проблем. Снотворные препараты, входящие в комплект спальников, действовали на него как десять часов семинарской работы в бесконечных ответах на вопросы. Он доверялся лишь лекарству, приготовленному специально для него. Одна доза позволяла молниеносно отчалить от суетного мира. Без таблеток он жить не мог, как без опоры под ногами, как без защитного костюма на грунте дикой планеты. Регулярно, по несколько раз в сутки, он погружался в небытие, и, пока препарат не отрабатывал положенный срок, никакая сила не могла вернуть профессора в чувство.

– Хотите, я вынесу его в бытовой отсек? – предложил Бахаут.

Мидиан улыбнулся.

– Он не телепатирует во сне?

– О! Можете не опасаться, – заверил биолог, – стопроцентный труп. В таком состоянии нормальный человек через сутки завоняет.

– Тогда и будет иметь смысл убрать его отсюда.

– Ему бы понравилось видеть свои лекции в вашей библиотеке. Правда, он никогда не признается в этом, если заподозрит, что вы намерены ему польстить. Между прочим, этот курс в свое время получил лицензию Ученого совета и позволил профессору навесить свою аудиторию на башню пампиронской альма-матер.

– Присаживайтесь, Бахаут.

Биолог устроился напротив архивного монитора и отпихнул к центру зала кресло с "покойником".

– Я в экспедиции из-за него. Поймите меня правильно. Никто лучше меня не контролирует сего ученого маразматика. Мы должны быть откровенны друг с другом. Как вы считаете, отчего он, бросив все, понесся за вами очертя голову?

– Полагаю, это одна из немногих возможностей применить на практике его науку?

– Вот и вы попались на эту наживку, мой драгоценный. Поверьте, эфология не нуждается в практике. Она боится практики как никакая другая наука.

– А вы как думаете? – застав Бахаута врасплох, Мидиан развернулся к рабочим панелям и сделал вид, что тайные замыслы двух ученых интересуют его не более чем динамика магнитной оболочки контура.

– Он явился ко мне после встречи с вами, – ответил биолог, преодолев неловкую паузу. – Я обещал, что буду с ним до конца. У меня серьезные основания опасаться за его рассудок, но также и за вас, Мидиан. Хоть мы едва знакомы, но я доверяю людям вашего склада.

Может быть, молодому человеку стоило покраснеть, но в сумерках отсека порыв благородного смущения едва ли был бы заметен. Тем более что навигационные панели то и дело давали красные блики на лица собеседников.

– Я не большой знаток ранних цивилизаций, – признался биолог, – давайте рассуждать проще: вы считаете, что промежуток между циклическими провалами достаточно велик, чтобы цивилизация успела сформироваться?

– От семисот до тридцати тысяч лет, – ответил Мидиан.

– Это ничтожный срок.

– Поэтому я предположил, что альбианская цивилизация не несет биологической формы.

– А что говорит ваша наука по поводу местонахождения "провалившихся" планет? Они ведь возникают снова. Значит, полной аннигиляции не происходит?

– Я хотел вас спросить о другом... – Мидиан запнулся, словно вдруг передумал, но затем решительно придвинулся к пульту архивного монитора. – Обратите внимание, – он вызвал схему Альбианской планетарной системы и указал на точку, в которую превратился оранжевый шар, – положение планеты в системе неестественно. Это похоже на учебную модель. Студентов учат "сдвигать" планеты и наблюдать, как деформируется система. Планеты в галактиках Мигратория не могут быть сдвинуты таким образом. Альба должна вращаться вот так. – Он обозначил красным эллипсом естественную орбиту Альбы и включил приближение объекта. – Хотите видеть, как должна была бы выглядеть первобытная планета?

Биолог приблизился к панораме. Макушка серого шара выплыла из туманной плесени облаков. Голые скалы потянулись вниз, словно машина Мидиана летела над их острыми вершинами.

– Атмосфера возможна только в самых низких впадинах, – комментировал Мидиан, – перепады температур непригодны для жизни. На этих камнях не то что цивилизация, плесень не выживет. Во всей Галактике я не обнаружил ни одной пригодной для жизни планетарной системы. И вдруг планета резко меняет орбиту, производит цивилизацию, уходит в провал и возвращается обратно биостерильной. После этого вы удивляетесь, почему профессора заинтересовал мой проект?

Собеседники полюбовались на спящего Эфа, который за время разговора не издал ни шороха, ни звука, только побледнел и осунулся.

– Могу поспорить... – предложил Бахаут. – Вы астроном, друг мой, а нам, скромным труженикам оранжерей, приходилось выращивать белковые структуры в условиях гораздо более безнадежных.

– Но речь идет не о вас, биологах с университетскими возможностями. Вы можете доказать теорию возникновения жизни из небелковых субстанций в своих оранжереях. Я же ищу условия, астрономическую координату, где она могла бы возникнуть сама собой.

– У вас с профессором уже была дискуссия на тему "происхождение жизни"? – подозрительно спросил Бахаут.

– Пока нет.

– И не вздумайте. Если он с вашей помощью решит для себя эту проблему, вы станете виновником его самоубийства. Биологи ему доказывали, физики его убеждали, математики и химики ему клялись – все нипочем. Его эфология стоит на том, что гуманитарное естествознание бездоказательно. Дело в том... простите, что сразу не рассказал об этом, – Бахаут сделал паузу, словно его откровение могло стать последней решающей причиной, способной развернуть корабль. – У нас уже был похожая экспедиция. Вам что-нибудь известно об эксперименте на Васурии?

– Нет, – соврал Мидиан.

– Конечно, от нее не осталось даже исторических хроник.

Мидиан соврал сознательно, без малейшего угрызения совести. Эксперимент на Васурии значился черной строкой в досье обоих ученых. В ночь перед отбытием с Пампирона он перерыл всю сеть, он взломал замки самых секретных архивов и знал об этом феерическом провале больше, чем положено для первого знакомства с двумя его основными виновниками.

Собственно, Бахаут был виновен лишь в том, что вовлек в экспедицию Эфа. Васурия была идеально пригодной для жизни планетой, но ее удаленность от коммуникаций сделала освоение нерентабельным. И Ученый совет выбрал планету для эксперимента по искусственной стимуляции разумных биологических форм. Эф выступил исследователем природы тонких ментальных полей и, вроде бы никому не мешая, занял свою профессиональную нишу. Но не тут-то было. Благодаря его скромному усердию, труды многих поколений ученых обернулись сплошной профанацией. Эф сумел доказать, что процесс первых зачаточных формирований ментальных оболочек имеет четко выраженную обратную связь: не будь в природе системы пампиронских исследователей, не маячь на орбите Васурии их платформ-биолабораторий, не желай Ученый совет во что бы то ни стало вырастить здесь первозданную цивилизацию, ни о каком формировании ментасферы и речи бы идти не могло.

Никто, кроме Эфа, не занимался в те времена полярной природой столь дотошно. Но интеллектуалы Ученого совета, приняв аргументы эфолога, столь же убедительно доказали, что эта самая обратная связь, со всеми пагубными последствиями для эксперимента, есть настоящая провокация со стороны честолюбивого и амбициозного псевдоученого, апологета псевдонауки.

Излагая пикантные подробности тех давних событий, биолог умолчал о главном. Была ли провокация? "Прочее естествознание также бездоказательно, – повторял он всякий раз, вплотную приближаясь к развязке, – к моему сожалению... глубокому сожалению..."

– Друг мой, – неожиданно раздался голос профессора, и Бахаут умолк на полуслове, – разносить грязные сплетни вокруг моей хрупкой репутации... Ах, как это на тебя похоже!

– И тогда он произнес памятную фразу, – продолжил Бахаут, – единственный аргумент, на который у Ученого совета не нашлось возражений. Он сказал: "Все мы, существа, наделенные разумом, вышли из легенды и уйдем, когда летописец закончит последнюю хронику. Вы уверены, господа, что хотите увидеть его лицо?"

УЧЕБНИК

ТЕОРИЯ АНТИГРАВИТАНТОВ

Пространственно-временная ось (ПВО)

В языке Ареала есть понятие "белые" науки (искусства). Их отличие от прочих "цветных" заключается в том, что предмет исследования не подчиняется логике вторичного и не всякий раз осмысливается при помощи классических категорий, на которых базируется привычное миропонимание. К "белым" наукам относится теория пространственно-временных взаимодействий, большая часть мадистологии и частные аспекты самых разнообразных дисциплин, где Естество воздействует на самое себя, не поддаваясь опосредованному анализу Искусства. Природная, иначе говоря, стихийная основа антигравитанта – классический представитель "белого" естествознания. Можно было бы вообще не приступать к безнадежной затее ее изучить, если бы посредники в свое время не имели дерзость воплотить эту основу в примитивной модели, чистейшем диалектическом антагонизме двух составляющих начал. Сначала было доказано, что пространство и время – одно и то же; затем доказывалось, что оба явления абсолютно противоположны. Демагогия, одним словом. Оба тезиса доказывались разными способами: математическим, доверяясь абстракции; логическим, доверяясь интуиции... Мы же, как и прежде, приводя пример мудреного расчета, будем моделировать на пальцах:

– гипотетическое пространство не имеет предела,

гипотетическое время – тоже;

– гипотетическое пространство не имеет начала, как и время;

– гипотетическое пространство неощутимо, как и время.

Затем антитеза:

– пространство – это субстрат, лишенный векторно-динамических характеристик, время – это субстрат, который без векторно-динамических характеристик обходиться не может;

– пространство – это самодовлеющая экстравертная субстанция, время же – целиком интравертно, саморазрушающе;

– пространство – величина абсолютная, время – величина относительная

И так далее, и тому подобное... Примерно по сотне пунктов на каждой чаше весов со всеми логическими выкладками.

Из этой природы симбиотического антагонизма, совершенно издевательской, следует вывод: суть процессов пространственно-временной агравитации следует искать именно здесь, в пространственно-временных взаимоотношениях, оторванных от классических концепций мироздания, отбросив мифы о мадистогенных свойствах сверхскоростей, поскольку макрокатушка есть не что иное, как частный случай проявления пространственно-временных диспозиций.

Если б аритаборцы сочиняли миф о сотворении мира, то не Гея-земля и Уран-небо служили бы прародителями, а Пространство-суть и Время-бытие. Согласно посреднической модели, суть бытия выглядит как поиск разумного компромисса двух противоположных начал: самореализация пространства заключается в поисках временной динамики, а самореализация времени возможна только в пространственных формах, да так, чтобы без наездов... как говорится, чтобы одно не мешало существовать другому. На этом философская часть обустройства Вселенной заканчивается, уступая место практической.

Прежде всего, возникает вопрос поиска оптимального баланса, как в курсах валют: рубль к доллару, через год – десять рублей к доллару, еще через год – тысяча. Не важно, главное, чтобы цена отечественной сосиски эволюционировала адекватно рублю. Пространственно-временная модель Вселенной имеет гораздо больше общего с макроэкономикой, нежели с математикой, и роднит их не что иное, как вечное стремление к балансу в процессе развития. Ускоряется динамика пространства или замедляется... сто лет уйдет на формирование планетарной системы или сто миллиардов – главное, чтобы процесс соблюдал пропорции относительно соседних аналогичных процессов; чтобы каждый субъект прилавка набирал цену пропорционально сосиске, а не желанию производителя. Без ярко выраженных отставаний и опережений. Если только система Х начнет слишком резво опережать в динамике такую же систему У, произойдет то же, что с "социально значимыми товарами" во время кризиса – они в момент исчезнут из оборота. Одно из первых, визуально опознанных, проявлений антигравитанта заключалось именно в этом загадочном исчезновении целых кусков реального пространства, пространственно-временные пропорции которых выбивались из общего равновесия. Позднее это идеально "симулировали" Зеркальные Часы Хаброна.

По легенде, в первобытной Вселенной хабронские чудеса творились сплошь и рядом. Со временем все утряслось, структура приобрела стабильность, а следовательно, жизнеспособность. Но мы-то знаем, что не долларом единым крепка постсоветская экономика. Есть и другие, весьма живучие валюты, которые, в отличие от рубля, не стремятся количеством затмить качество и никогда не исчислялись "чемоданами" вместо номинальных единиц. Если б не стабильная связка валют, одним путеводным ориентиром в мире финансов стало бы меньше. Аналогично дела обстоят и в пространственно-временных взаимоотношениях. То и другое имеет масштаб: цикл развития в структуре микроматерии происходит гораздо быстрее, чем в макро. Абстрактное время, как и абстрактная валюта, является величиной относительной, зависимой от состояния дел в системе (на рынке), и, чтобы хоть немного абсолютизировать эту абстрактную относительность для конкретных вещей, аритаборцы придумали универсальную постоянную пропорцию – пространственно-временную ось (ПВО). Она, как фактурологическая триада, стала камнем преткновения для желающих мучительно усомниться. Пропорция ПВО определяется отношением цикла макроструктуры ареала к планетарному, планетарного цикла к атомарному и т.п. Естественная математическая величина оптимального баланса стабилизировала "курсы валют" и сделалась чуть ли не эталоном мирового порядка, любое отступление от которого вполне может называться кризисом. Идея расчета величины предельно проста: количество оборотов элементарной частицы вокруг атомного ядра за единицу времени делится на количество оборотов планеты вокруг солнца. Вся сложность состоит в том, чтобы для замера подобрать действительно идентичные структуры. Какого рода планеты и частицы посредники приняли за эталон, не знаю. Да это и не важно.

Важно, что вслед за "открытием" универсальной величины исследователи пронаблюдали столько отклонений от нормы, что от удивления готовы были самих себя причислить к проявлению антигравитанта. И если исключения подтверждают правило, то правило ПВО должно быть признано абсолютом истины, поскольку ни один замер еще не выявил идеального совпадения с универсальным числом. Одна из версий происхождения Летаргических дун заключается именно в этой природе погрешностей: замедление времени в структуре объясняет аномальные пропорции видимого объекта, его неожиданное появление и исчезновение даже в законсервированных архивах – не имеет значения где, потому что поле антигравитанта состоит из великого множества параллельных пространств. Да и перпендикулярных не исключает.

Практикующий навигатор хотя бы раз в жизни сталкивался с зоной, которую не видят приборы, и предпочитал облетать ее стороной. Собственно, навигаторы одни из первых засвидетельствовали подобного рода аномалии и изобрели первые летные приемы выхода из них.

Вслед за расчетом временных пропорций Уровня оставалось то же самое проделать в обратном порядке, т.е. произвести расчеты пространства относительно времени, чтобы не ущемлять в преимуществах ни одну из диалектически равноправных сторон. А заодно убедиться, что время и пространство действительно неразделимы и неупотребимы врозь. Что только наивные фантазеры могли обозначить в природе Естества так называемые "чистое время" и "чистое пространство". Этими фантазерами, к слову, опять оказались аритаборцы. Те самые идентифологи, которые прежде уверяли ученый мир в том, что из "чистого" материала науки не построишь. Эта теория не исчерпала недоразумений, связанных с антигравитантом, но положила начало процессу управляемой аннигиляции, на котором впоследствии практика АГ! долго и успешно паразитировала.

Чтобы постичь суть "чистых" величин, надо пройти ось от начала до конца, по временной разметке и по пространственной в обе стороны. У нижнего предела физическая структура, как таковая, отсутствует, временная динамика возрастает до такой степени, что входит в макролоргический диапазон, т.е. заворачивается в катушку. Если б это было не так, Уровень не имел бы нижнего предела, – это и есть "чистое время".

У верхней границы оси временная динамика отсутствует, и если б это было не так, Уровень не имел бы верхнего предела. Зато физическая структура до предела насыщена, статична и безжизненно аморфна, – это и называется "чистое пространство". Между двумя "чистыми" величинами, согласно теории АДФС, не существует ничего кроме вибраций в самых разных комбинациях и диапазонах, которые мы привыкли называть природой мироздания. И если б это было не так, некому и незачем было бы постигать ее первозданную суть.

Согласно традиционной (абстрактной) математике, выход за границы Уровня невозможен, так же как невозможно сдвинуть макролоргический "ноль" вверх по оси скоростного режима. Эта величина зафиксирована Естеством и, так же как число "пи", не подлежит отмене волевым актом. Посредники же взглянули на проблему проще: если вся загвоздка эксперимента заключается в невозможности выйти из "диапазона м-ноля", значит, черт возьми, надо взять и выйти. В модели предлагается чисто математический ход: вывернуть систему наизнанку (поменять "плюс" на "минус").

На рисунке схематично показана такая операция с уже знакомой "петлей навигатора". Затем поменять обратно "минус" на "плюс", потом еще раз и еще раз... запустить "пропеллер" на ту мощность, где некая сила (идентичная, по всей видимости, центробежной) не оттянет м-ноль по оси чуть дальше от центра.

Поединки посредников с Естеством за интеллектуальные приоритеты, как правило, не заканчивались ничем конструктивным. И в этот раз каждый остался при своих интересах, м-ноль на прежнем месте, а раскачанная АДК, сорвавшись, продолжила самостоятельно путешествие в дебри мироздания. Эксперимент не пошатнул пространственно-временной оси, зато уничтожил иллюзию вечности бытия, незыблемости материи и неограниченности познания, а заодно разнес вдребезги лабораторию, в которой трудились ученые, положив конец не только идее, но и оборудованию. Система вышла из-под контроля, затем вернулась и снова вышла. После очередного исхода в небытие была-таки поймана, а после поимки на свет появилась новая теория, которую можно назвать "компьютерное устройство Вселенной". Поскольку оркариумный пульт управления тем, что мы называем "бытие", по мнению авторов, имеет те же самые две кнопки: "да" и "нет", единица и ноль двоичной системы. Пока наивное человечество думает, что изобрело кибернетику, а не приняло в наследство менталитет Творца, кнопки активно щелкают. Оркариуму, работающему в таких системах счета, что современному программисту пока что в бреду не являлись, для управления процессами бытия в пределах Уровня достаточно двух элементарных полюсов.

После опытов в модели посредники перешли к более серьезным объектам. Боюсь, что с той поры Летаргические дуны чаще будоражат воображение романтиков. В то время как эти пресловутые дуны, согласно теории АГ!, могут быть просто продуктом неудачного опыта аннигиляции. И если посредники поместили исповедь полоумного Фидриса в предисловие Первой Книги Искусств, значит, имели на то причину: допустим, угрызения совести.

Глава 5

Корабль тормозил на солнечной орбите, с каждым витком глубже втягиваясь в гравитационное поле светила. Несколько раз Альба проходила в зоне видимости, и ее яркая горошина была различима в оптических приборах. Бахаут был обвешан ими с ног до головы. Он не отходил от смотровой панели бытового отсека и вглядывался в планету сквозь зарево, выделяемое кольцом балансира.

– Иди взгляни, – звал он Эфа, но профессор не торопился покинуть спальник. Планета вторую неделю маячила на мониторах приближения. Какая есть, без цветовых эффектов сканера. Естественный цвет разочаровывал профессора и приводил в состояние глубокой апатии. Янтарный оттенок сменялся отвратительным грязно-розовым тоном. Аналогичный цвет имели самые удручающие воспоминания его жизни. Это заставляло предчувствовать неприятности даже там, где их по природе быть не могло. Бывало, и в юности, и в зрелые годы Эф с омерзением ежился от точно таких ощущений, но от чего это свойство так глубоко проникло в его суть, не помнил. Детство он припоминал смутно и целиком в грязно-розовых оттенках, а потому днем своего рождения считал первый день школы. Тогда его и пятерых таких же, как он, беспомощных откормленных карапузов привели в студию, включили панораму, а в ней творилось необыкновенное чудо: куб с разноцветными гранями сиял и переливался в сочных брызгах света, окрашивая пространство и лица зачарованных детей, поддавшихся гипнотическому очарованию неведомого. Тогда, от наивности, Эф решил, что грязные тона навсегда отодвинулись в прошлое.

– Мы уже поймали планетарную орбиту, – сообщил Бахаут. Кольцо балансира тускнело, отключались генераторы защитных оболочек. Бледное пятно Альбы становилось различимым без приборов. Радиус орбиты сокращался. Шар проплывал перед обзорной стеной и снова проваливался в темноту, превращаясь в горошину. – Опять... – ворчал Бахаут, – как все же развратил нашу навигацию технопарковый сервис. Совсем разучились парковаться в дикой природе. – Планета то притягивала к себе пришлый объект, то отбрасывала. – Все это кончится бездарной растратой энергии, необходимой на обратный путь!

Но стоило планете зафиксироваться перед смотровым окном, биолог простил Мидиану неопытность и даже связался с пилотским отсеком, чтобы предложить первые метеосводки, поступившие на приборы.

– Да что ж вы такие заторможенные? – недоумевал биолог. – Это же нужно прочувствовать! Это же бывает раз в жизни! Иди, – тормошил он Эфа, – посмотри на поверхность грунта. Какие песчаные волны. Ни ветерка, ни облачка.

Профессор встал.

– Разве ты не собирал каталог природных узоров? Взгляни... Полюбуйся, прежде чем мы растопчем эту красоту. Только имей в виду, без защитных костюмов я вас на грунт не допускаю. – Биолог упреждающе сердито посмотрел на сонного Эфа. – Естество естеством, но после рафинированной атмосферы Пампирона это настоящая газовая помойка.

Прошли сутки, прежде чем Эф насытился видом песчаных волн. Корабль совершил полтора оборота вслед за альбианским солнцем, и мертвый пейзаж песчаных пустынь не был нарушен ни единым признаком цивилизации. Разве что несколькими вкраплениями каменистых развалин, в которых Бахаут с орбиты распознал "смешанную минеральную основу", не характерную для мертвых планет, однако вполне допустимую. Все вокруг, от пустынной орбиты до безжизненной оболочки грунта, отдавало мертвечиной.

Подобный призраку, профессор возникал в навигаторском отсеке и устало опускался в кресло. Управляющие панели были погашены, в полумраке перед ним светился бледный шар, увенчанный серебристой короной восходящего солнца.

– Какие будут распоряжения, командир? – обратился он к Мидиану.

– Будем делать полный анализ. Похоже, остатков ментасферы вы не обнаружили?

– То, что вы называете ментасферой, молодой человек, не держится за песчаные кучи. Вы видели хотя бы одну тварь на камнях?

– Я видел планету насквозь. Приборы Бахаута дают представление о химическом составе грунта, но ни одной норы, в которой могла бы сидеть тварь, на этой схеме не показано. – Мидиан указал на локационный монитор, который оккупировал биолог, чтобы транслировать внутренности планеты в диаметральном сечении, так как его собственное оборудование с этой задачей справлялось недопустимо медленно. Сечения чередовались на экране, по мере того как корабль полз по темной стороне, ускользая от яркого "гребешка" рассвета.

От этого удручающего зрелища Эфу стало смешно. Он затопал ногами по ступеньке кресла, чтобы не залиться хохотом, глядя на усилия коллег.

– Друзья мои, пора, наконец, повзрослеть и понять, что мир не создан для нас. Что мы создаем его сами. Чем больше пустоты в ваших чистых надеждах, тем больше фантазии вы сможете употребить на воплощение вашей мечты.

– Вы можете объяснить, о чем говорят узоры песчаного грунта? – спросил Мидиан.

– Могу, – ответил профессор и стал неожиданно серьезным, – но не стану. Никакой интересной для вас информации эти узоры не содержат. Учитесь формулировать вопросы, Мидиан, иначе ваш научный подход ни к чему не пригоден. Спросите: "Как я могу доказать, что каранайская цивилизация зародилась в этой бесплодной пустыне?" И я вам отвечу: поверхностный рельеф не дает на этот счет никаких разъяснений.

– С вами трудно разговаривать.

– Понимаю, но помочь не могу. Мне самому с собой тоже приходится нелегко.

– Вы считаете, что мы не готовы к спуску на грунт?

– Предпочитаете личный контакт с разумной формой жизни, лишенной физической оболочки? – удивился профессор и чуть было не рассмеялся снова, но Бахаут встал на защиту молодого астронома.

– Ты можешь толком объяснить, есть ли противопоказания к спуску на маневровой машине?

– Есть.

– Иными словами, ты полон интуитивного предчувствия неприятности?

– Именно.

– Какого рода, изволь пояснить?

– Он не готов, – указал профессор на Мидиана, но тот лишь горько улыбнулся. – Он собирается вступить в контакт с цивилизацией, о которой не имеет представления, и не знает, что стихийные контакты такого рода могут иметь самые маразматические формы.

– Короче, что ты предлагаешь?

– Пусть они сделают первый шаг, – профессор указал на сечение планетарного шара, которое добросовестно транслировал геосканер, – тогда мы будем иметь возможность сделать последний...

– То есть, – рассудил Бахаут, – если я верно тебя понял, цивилизация не исключена.

– Я этого не сказал.

– Видите ли, – обратился Бахаут к Мидиану, – песчаные рисунки – не слишком ценный материал для анализа. Чаще всего они рассказывают эфологам о состоянии атмосферы, о процессах, происходящих в недрах планеты. Не думаю, что это может относиться к ментасферным проявлениям. Скорее всего, профессор просто не в настроении обсуждать проблему.

– Тогда, если можно, я поставлю вопрос иначе, – сказал Мидиан. – Отчего вы целые сутки не отходили от приближающих приборов? Что могло привлечь эфолога к атмосферному узору?

– Прошла буря, – ответил профессор.

– Ты подумал, прежде чем сказать? – возмутился Бахаут.

– На планете был сильный ураган. Вполне возможно, он повторится еще не раз.

– Скажи, каким способом в твою голову может проникнуть чуточку здравого смысла? Ураганы... Ты видел метеосхему? Такого идеального баланса атмосферы я не встречал даже в искусственных парниках. Мы наблюдали планету на приближении несколько дней подряд. Мидиан, вы заметили хоть малейший перепад давления в эти сроки?

– В том-то и дело, – рассердился профессор. – Стал бы я глядеть в приборы! Повторяю, по экватору прошел сильнейший ураган. Меня спросили – я ответил. – Слетев с кресла, он отправился к лифту, чтобы уединиться в бытовом отсеке со снотворным и не раздражать окружающих своим тяжелым характером.

На заднем диване машины профессор чувствовал себя в безопасности. То ли от изрядной дозы таблеток, то ли оттого, что широкие плечи Бахаута заслоняли прямой обзор. Пока биолог контролировал спуск, Эф пытался расслабиться. Но едва веки наплывали на глаза, сновидения вовлекали его в новый ураган страстей. Все его попытки уснуть вблизи гравитационного поля Альбы сопровождались сновидениями с одной и той же шизофренической тематикой. Гигантский мегаполис окружал его со всех сторон. Яркие краски города чудовищной высоты, достигающего стратосферы пиками небоскребов. Шум и гвалт, месиво человеческих тел, оскаленные лица, руки, тянущиеся к нему сквозь защитные оболочки кабины. Стоны, переходящие в хохот, щипки, укусы, потные объятия слепых, потерявших поводыря.

От резкого маневра гравитация в салоне упала, как в доисторической кабине лифта. От внезапной невесомости профессор очнулся, и все вернулось на старые места. Машина плыла над песчаной пустыней, Бахаут возвышался за спиной Мидиана, и Эф осторожно, чтобы не нарушить покоя, просунул палец в потайной карман защитного костюма, нащупал одинокую таблетку и переправил ее под язык столь ювелирно точно, что бдительный биолог не почуял и легкого шороха. В следующий раз он очнулся от громкого включения динамика внутренней связи шлема.

– Ты, конечно, очень удивишься. Но мы еще живы, – произнес Бахаут. Машина плашмя лежала

на грунте у скалы, похожей на сланцевую плиту. Биолог разгуливал по песку, нарушая волнистый рельеф. – Гравитация будет для нас слабовата, а воздух... Ты только понюхай, какая пикантная смесь. Будто в каменных подвалах гниют от времени рукописные библионы.

Из машины было выставлено все, кроме профессора. Место первой посадки экспедиции напоминало пестрый базар из коробок и контейнеров всех сортов. Только профессор продолжал оставаться на заднем диване, не поддаваясь соблазну сделать первый шаг по легендарной планете.

Мидиан уже совершал пешие прогулки и для начала обогнул скалу, которая должна была послужить ориентиром и укрытием, в котором как раз помещалась машина. Ее горизонтальные пласты создавали естественное укрытие от возможного наблюдателя сверху. Тут же можно было разбить лагерь и закрепить корабль на стационарной орбите так, чтобы сократить до минимума подъемный путь. Приближались сумерки, и Мидиан решился на дальний обход. Он бы воспользовался машиной и прочесал бы окрестности более детально, но заторможенное состояние профессора лишало его свободы маневра. Да и Бахаут чувствовал себя некомфортно.

– Такой практики в серьезных экспедициях не существует, – объяснял он молодому астроному через наушник связи, когда тот удалился от скалы на приличное расстояние, – чтобы в первую неделю прилета на орбиту сразу же на грунт... Это сомнительная тактика.

В ответ Мидиан тактично молчал, а биолог вскоре увлекся багажом и перестал обращать внимание на товарищей.

Наутро Бахаут попросился на корабль с образцами песка, осколками горной породы и "окаменелостью" профессора, который за ночь не соизволил даже приподняться с заднего дивана машины. Второй спуск стал менее волнительным. Еще на борту корабля Эф проглотил тройную дозу, и до самой посадки галлюцинации его не донимали.

– Трудная адаптация, профессор? – заметил Мидиан, отправляясь в очередной пеший поход.

– Адаптация к реальности, – уточнил Бахаут, – после долгих лет пребывания в иллюзорных мирах.

– Будьте осторожны, друзья мои, – предостерег профессор, и друзья вздохнули с облегчением. Впервые за последние дни бесконечных спусков и подъемов Эф изрек нечто осмысленное.

На этот раз Мидиан предпринял самую дальнюю вылазку в сторону экватора, надев лишь легкую оболочку скафандра с защитной маской на случай, если утренний угол солнечного света слишком ярко отразится кристальной альбианской атмосферой. Он ушел в сумерки, чтобы встретить рассвет завтрашнего дня. Он был доволен собой и шел как никогда легко, но темнота быстро проглотила линию горизонта. Пепельный туман поднимался ему навстречу, подбрасывая вверх сгустки свалявшейся песчаной пыли. Зазвенело в ушах. Мидиан взглянул на барометр и ахнул. Прибор зашкаливал у нижней отметки. Над экваториальной частью неба поднималась буря, и он повернул к лагерю, как вдруг колена коснулось что-то мягкое и живое, но тотчас растворилось, уступив дорогу. Дурным делом, Мидиан решил, что это доброе напутствие профессора ползло за ним по пятам. Он почти ощутил дыхание невидимого существа и замер, вокруг не было ни души. Очень скоро Мидиан понял, что совершил ошибку, отключившись от связи. Он пробирался к лагерю, прикрыв лицо прозрачной маской, стараясь лишний раз не оборачиваться и не глядеть по сторонам. Видимость уменьшалась, и вскоре только маяк, нацеленный на приборную панель машины, служил ему ориентиром. Стороны света смешались, магнитные приборы вышли из строя. Песок поднимался сплошной стеной. Вскоре Мидиан не смог разглядеть перчатку на вытянутой руке. А невидимое существо упорно двигалось по следу, согревая теплым дыханием его окоченевшие от ужаса лодыжки.

Герметичный скафандр раздулся, гул в ушах перешел в устойчивую головную боль, но это не мешало Мидиану трезво оценивать обстановку. До лагеря оставался час ходьбы бодрым шагом по твердому грунту. И он был уверен, что дойдет, если небо не рухнет ему на голову. Но, даже если эта неприятность случится, он станет ползти, разгребая руками песок, и доберется до лагеря за сутки, потому что он молод, силен, уверен в себе и не испытывает никакого желания отдать концы на дикой планете, которая с юных лет грезилась ему наяву и во снах. Он был спокоен, потому что невидимый объект, преследующий его, по-прежнему оставался невидимым и не проявлял агрессии. Но когда песчаная трясина достигла его колен, снизу, из темноты, сверкнули два желтых звериных глаза и влажная мохнатая морда потянулась к его руке. Мидиан телом ощутил вибрацию хриплого дыхания, а жесткие усы потерлись о непроницаемую поверхность защитного костюма.

Глава 6

– Это я во всем виноват, – сокрушался Эф. – Я знал, что мои слова ничего не значат для вас. Ноль! Абсолютная пустота! Что каждое слово, сказанное мной, должно быть заверено коллегией Ученого совета!..

– Ты слишком самокритичен, – успокаивал его Бахаут, – и все-таки будет уместно, если мой допуск войдет в программу управления машиной. Всякое может случиться. Я один остаюсь трезвомыслящим и в критической ситуации хочу иметь возможность поднять вас на орбиту. Уж поверьте, уважаемый Мидиан, с этим маневром я справлюсь не хуже вашего.

Уважаемый виновник паники лежал тут же на медицинском столе под работающим биосканером в полной готовности к любым, даже самым радикальным оценкам своего легкомыслия, и старался извлечь из памяти события прошедшего дня. Из кромешного мрака выплывали песчаные столбы, светило, вдруг оказавшееся в зените над северной широтой. Песочный холм вырастал из-под ног, обволакивал тело, забрасывая маску пыльной крошкой. На месте некогда отважного и полного жизни первопроходца вырастал одинокий курган, смердящий сигналами бедст